Армагеддон №3

Глава 25. Про кобылу розочку

Ночной ветер трепал полотнища палаток, наполненных теплым дыханием спящих людей, чужими снами и надеждами... Иногда Флик по давнишней привычке просыпался чуточку раньше всех. В такие часы он любил прислушиваться к спящему лагерю до сигнала подъема. Хотя и у него сон перед протяжным призывом рожка чаще всего был самым крепким. Теперь он в своих снах бродил по мелководью в теплой соленой воде, высматривая яркие камешки. Их можно было подержать на ладони, а потом с силой подбросить, чтобы они летели и летели чуть не до самого горизонта, шлепая аккуратными "блинчиками" на серо-зеленой морской глади. Почти всегда перед пробуждением в его снах обычно поднимался ветер, прогонявший его в новую военную жизнь... И Флик с неохотой возвращался, стараясь не оборачиваться на остававшийся позади родной дом с гнездами аистов и камышовыми шалашиками цапель.

Модели из бумаги схема www.only-paper.ru.

Однажды утром его разбудил разговор двух офицеров, остановившихся за палаткой прямо в двух шагах от его топчана. Их лейтенант, господин Бламон де Куиньи, к которому Флик начинал испытывать уважение и признательность, мысленно сравнивая его с лейтенантами других рот эскадрона, вполголоса разговаривал с каким-то Грегом.

— Грег, лучше бы ты продолжал тянуть свое пиво в Алкмаре! Ордонанс от 1 ноября относит драгун к частям пехоты! Ты что, против короля?

— Сколько потерял наш полк в прошлый раз? Пойди и пересчитай ботины в куче у маркитантов. Граждане провинции Лангедок на свои деньги экипировали Септиманских драгун, чтобы прекратить это позорное мародерство... В следующий раз лучше погибнуть всем вместе, чем потом считать такие "трофеи". Ты отдаешь себе отчет, что после восьми лет мира наша армия совершенно не готова к новой войне?.

— Очень надеюсь, что ты никому больше не сказал то, что сейчас говоришь мне! — рассмеялся Бламон.

— Бламон, — продолжил Грег, — помнишь, сколько нас осталось при взятии Праги вместе с полком Дофэне? Нас вообще не осталось! А весной прибыли полки Лангедок и Аркур, потому что даже вольные драгунские роты не смогли набрать пополнения. Все равно при осаде пришлось жрать лошадей. Были бы полегче на подъем — ушли бы! Здесь ведь тоже голод, вот и валит к нам окрестное мужичье... Но кого вы опять набрали? Вечером видел, как из кустов бузины возле полковой ямы вылез настоящий увалень! Просто медведь! На уланскую медвежью шапку он бы подошел, но конника из него никогда не получится. Его же и "норманн" к себе не подпустит! И опять вы начали со строевой подготовки!

— Но так же принято, Грег! — повысил голос Бламон. — Волонтеров во Фландрии, Ганау и Бретани мы начали набирать по примеру полка Дофине...

— Маршал Саксонский уже потребовал, чтобы конница могла произвести атаку на две тысячи шагов самым быстрым ходом с сохранением сомкнутости, — сумрачно заметил Грег. — А каша из кавалерии и пехоты — это тупик, Бламон. На стрелковую подготовку у нас нет времени. Не хуже тебя понимаю важность стрельбы для фланкеров и патрулей. Можно оставить короткие пистолеты... Однако в девяносто случаях из ста эскадрон, полагающийся только на огонь, будет всегда опрокинут эскадроном, атакующим его карьером без единого выстрела. Я в этом уверен, Бламон, потому главное сейчас — подготовка в манеже.

— Я сделал тебе манеж. Это было несложно,— с нескрываемым сомнением ответил Бламон. — Но мужики... Как делать ставку с ними исключительно на холодное оружие? Никогда не поверю, будто мужичье выдержит строй под обстрелом. Это очень рискованно, Грег. Скажи, а что делать кавалеристу, под которым убило коня?

— Угу, добивать врага в пешем строю, — саркастически закончил фразу Бламона Грег. — У Александра Македонского ни винтовок, ни карабинов не было. Зато было то же самое мужичье. Ерунда это все. Ты помнишь, как против нас выходила австрийская конница? Драгуны занимали промежутки между центром, где выступала тяжелая конница кирасир, и легкими флангами из улан и гусар. Все армии увеличивают легкую конницу, Бламон! Ты просто не знаешь, что делают прусаки.

— Да они только парады устраивать могут, —рассмеялся Бламон. — Мы хотя бы ленточками конские гривы не перевиваем, а эти на парады выезжают все в лентах, как цыгане. Не спорю, германцы и прусаки имеют отлично дисциплинированную армию, маневрирующую с необыкновенной точностью! Австрийская конница, безусловно, на сегодня — лучшая, но многие говорят, что мы станем союзниками... А вот у германцев и прусаков конница, как и у нас, — тяжелая. Наши "норманны" — букашки в сравнении с жирными бесхвостыми "прусаками" в лентах и флердоранжах! Да и не найдешь среди фландрийцев или фламандцев таких мордоворотов, которых прусаки набирают в конницу на Севере! Это колоссы на слонах! И всех их начинают обучать стрельбе как пешком, так и с коня.

— Да-да, — задумчиво ответил Грег. — В результате получаем нечто тяжелое, совершенно неспособное к быстрым движениям, с кокетливым бантиком возле морды... Неповоротливая масса тяжелых всадников и лошадей... Ходим в атаку малой рысью, чтобы стрельба из пистолетов и карабинов была кучнее... Всех, кого мы с тобой убили, мы проткнули палашами или разрубили саблями. Ты хоть одного пристрелил в своей недолгой, но яркой жизни? Хотя бы в одной атаке? И я ни одного не пристрелил!

— Грег, ты бы хоть при этом посмотрел на себя! — откровенно расхохотался Бламон. — Сам — огромный, как прусский мордоворот, а решаешь почти не заниматься стрелковой подготовкой! Не задумывался, насколько ты — удобная мишень? Прикроешься холкой коня, а что потом будешь делать без стрелковой подготовки?

— Ладно, пойдем, я тебе кое-что покажу! — куда-то потянул лейтенанта Грег. — Бламон, ты должен продумать, как заставить всю эту деревенщину скакать без единого выстрела под огнем противника! Это не мое дело, а твое! Берейтора я из Парижа выписал, новых коней завезли... Учти, Бламон, война началась на долгие годы! Хочешь выжить — послушай меня. Эта война изменит лицо мира, не только Франции.

— Что ты говоришь, Грег! Немедленно прекрати! — не на шутку испугался Бламон.

— Бламон, мы с тобой конину жрали, поэтому тебе я говорю то, что думаю, — ответил ему Грег. — Ты видел новый Ордонанс? Там драгунам ничего не светит, кроме предписаний, какому полку носить пуговицы посеребренные, а кому — витые оловянные. Если было бы можно, то прописали бы марку белил, пудры для париков и количество мушек для офицеров.

Офицеры отошли от палатки, а Флик до сигнала подъема лежал с закрытыми глазами, обуреваемый странными чувствами. Он понял, что видит все, о чем говорит этот Грег. Их лейтенант не видит, а ему и глаза открывать не надо.

Когда Грег говорил о германской кавалерии, Флик вдруг ясно увидел перед собою какие-то холмы, поросшие редколесьем, по которой быстрым аллюром в полном порядке и сомкнутости неслись драгуны в голубых мундирах с разноцветными воротниками, на всем скаку совершая сложные перестроения и эволюции... И за вихрем несущейся конницы Флик чувствовал неторопливый разворот тех самых кожистых крыльев, что, тяжело зачерпывая воду, пытались погубить их с матушкой в далекую страшную ночь. Быстро застегивая мундир, он решил, что жилы надорвет, но будет выполнять все указания этого Грега. Пускай тому никто не верит! А Флик понял, — только Грег знает, как можно устоять перед тем, что несут с собой эти крылья.

С прибытием капитана рота Флика закончила стрелковую подготовку и перешла в манеж. Вначале их обучал вахмистр, затем большинство рекрутов перешли под начало прибывшего берейтора. Корнет и лейтенант занимались с опытными драгунами на окружавших лагерь зеленых холмах. Причем некоторых драгун, после ревизии, устроенной капитаном, вернули в манеж заниматься вместе с новобранцами. И занятия тут же превратились бы в обычный армейский кошмар, если бы за ними внимательно не наблюдал сам капитан Грегори де Оберньи. Грубоватой, беззлобной шуткой он легко снял недовольство униженных драгун, пояснив, что вернули их по его приказу, чтобы эти отчаянные не сломали себе шею в маневрах. Грег заставил приободрившихся драгун не только вновь пройти полный курс в манеже, но и активно участвовать в обучении новичков. Капитан пользовался даже не уважением, а какой-то особой любовью подчиненных, которая редко, но все-таки возникала в армии, если офицер стремился сформировать боеспособное подразделение, а не подчинить себе волю других, не брезгуя средствами. Иногда Грег лично помогал берейтору, демонстрируя драгунам наиболее сложные фигуры. Флик видел, что большинство людей вокруг, не задумываясь, рискнут жизнью ради Грега, поскольку чувствовали, что тот старается сохранить их жизни в будущем.

Одиночное обучение в манеже сразу выявило несколько человек, которых Грег немедленно вернул под начало вахмистра, в команду "кентавров", как их окрестил смешливый лейтенант Бламон. Они строили препятствия, маскировали их пересаживаемыми с холмов кустами бузины. С особой тщательностью Грег приказал подготовить канавы для имитации пересеченной местности. В грязных мундирах, расхристанные, усталые и несчастные "кентавры" проходили с лопатами наперевес мимо гарцующих драгун. Среди них был и Гермин, не оставлявший попыток свести счеты с Фликом.

Постепенно многие "кентавры", перейдя к уходу за лошадьми, почувствовали себя в своей стихии. Они стали основой команды вахмистра, регулируя запасы фуража, чистоту конюшен и коновязей. Только не Гермин. Теперь он, во что бы то ни стало, желал одного — уничтожить Флика. Эта навязчивая идея захватила его целиком. Поэтому когда он увидел, что Флик в одиночестве пытается на своей караковой кобылке отработать препятствие возле силосной ямы, которую заставил его выкопать вахмистр, он, не задумываясь, выскочил из канавы с лопатой на длинном черенке. Скрываясь за кустами, ограждавшими препятствие, он успел добежать к каменной насыпи раньше всадника, перешедшего с большой рыси в аллюр. Что-что, а орудовать лопатой вахмистр научил Гермина хлыстом и постоянной руганью, которую тот слышал и во сне. В удар по ненавистной мордашке с выцветшими кудряшками бывший плотник вложил всю накипевшую обиду на жизнь. Флика спасло только чутье кобылки, успевшей шарахнуться в сторону. Лезвие прошло плашмя, но всадник, не ожидавший удара, выпустил поводья и, нелепо выкинув вперед руки, свалился с лошади прямо на булыжники преграды. Гермин, не выпуская лопату, кинулся добивать застонавшего под откосом Флика. Лошадка, сделав круг, вдруг повернула прямо на Гермина, с отчаянным ржанием пытаясь грудью отогнать взбесившегося "кентавра" от Флика, валявшегося в беспамятстве с залитым кровью лицом. Ей ответили ржанием не только кони, доставленные по приказу Грега, но и "норманны". К преграде тут же повернули два разъезда, отрабатывавшие "en muraille" — рысь в сомкнутом строю. Гермин, увидев несущихся к нему всадников, не раздумывая, треснул лошади, переступавшей с ржанием над Фликом, по обметанной пеной морде. И лошадь, встав на дыбы, всей массой ударила копытом плотника, рухнув грудью на лезвие лопаты, инстинктивно выставленной Гермином пикой.

Подъехавшие всадники увидели Гермина с размозженным черепом, с усилием дышавшую кобылку с рубленой раной на груди и покалеченного Флика в разорванном, залитом кровью мундире. Сквозь пелену, застлавшую сознание, Флик все же слышал, что берейтор предложил немедленно добить лошадь, убившую человека. Он хотел крикнуть, что это неправда, что лошадь его спасала, а ударила Гермина только потому, что тот ее бил лопатой! Флик тщетно старался шевельнуть губами, сил не было даже разлепить вспухшие губы и шевельнуть прикушенным до крови языком. Но он сразу успокоился, когда услышал голос Грега.

— Вроде бы рана неглубокая, пускай живет! Позовите вахмистра, он промоет и зашьет рану! Какого "человека" она убила? Человек будет бить лопатой товарища? Человек будет нападать из-за кустов на своих? — заорал Грег, повернувшись от лошади к берейтору и двум драгунам, с интересом присматривавшимся к огромным черным ботинам плотника. — Уберите эту падаль отсюда и немедленно прекратите эту гадость! Никому из вас не нужны его ботины, слышите? Позовите священника и похороните. Что у нас с драгуном? Вроде бы жив... Надо помочь парню... Подождите...

Флик почувствовал, что теплые пальцы Грега осторожно ощупывают его голову, шею... Потом руки капитана поправили подвернутую лодыжку, с силой дернув за ступню. Боль была настолько неожиданной и сильной, что Флик, выгнувшись, хрипло застонал, выплюнув, наконец, сгустки крови изо рта. Но нога сразу перестала болеть. А капитан дотошно проверял его сустав за суставом... Когда он начал проверять ребра, Флик опять застонал, и тут руки капитана замерли на большой металлической бляхе, вывалившейся из порванной рубашки. Флик хотел взять бляху и объяснить, что это — единственная память о матушке, но капитан быстро сунул бляху в рубашку, прикрыл ее остатками рубашки и жюстокора, тщательно застегнув оставшиеся пуговицы. Резко поднявшись, он приказал отнести Флика в его палатку.

Почти успокоившиеся лошади фыркнули и заволновались, когда со стороны маркитанских повозок послышался истошный женский вопль: "На кого же меня, сиротинку, оставили! Ах, убейте и меня вместе с братиком!" Новости по лагерю разносились молнией, поэтому Флика понесли в капитанскую палатку под громкий плач раскрасневшейся от бега Хильды. От нее пахло костром, луковым супом, тушеной капустой и сыром, поэтому Флик сквозь саднящую боль во всем теле почувствовал сильный голод.

— Боже мой, сколько орущего бабья возле маленького драгуна, Грег! — смеясь, сказал подъехавший лейтенант Бламон. — "Кентавру" здорово повезло, что он не попался этой обозной сестрице. Она бы так милосердно его не прикончила. А сколько шума подняла его кобылка! Лошади у коновязи до сих пор не могут успокоиться. Ты молодец, что не дал берейтору ее пристрелить. Что, решил из своей палатки устроить для этого дамского угодника лазарет? Там же сейчас эта девка поселится!

Грег только неопределенно хмыкнул в ответ и, махнув Бламону рукой, вскочил на коня и помчался широким галопом к холмам, где эскадроны маневрировали сомкнутым строем.

Вернувшись в палатку к вечеру, он обнаружил на своем топчане перебинтованного Флика, которого осторожно поили бульоном, пахнущим травами, девушка в чистеньком чепце и праздничном переднике. Грег почувствовал нечто вроде зависти, но к нему тотчас подошел старый Винсент, служивший еще его отцу, и сказал, что лекарь был, просил не беспокоить мальчика, а его сестра принесла на ужин доброму господину капитану запеченного кролика с капустой и сырными шариками в сухарных крошках. Все вполне съедобно. Заодно девушка перестирала все рубашки и прибралась в палатке. На ночь она уйдет, поскольку какая-то не такая, но с утра опять явится.

— Винсент, ты очень сердишься? — смущенно спросил капитан.

— Вовсе нет, господин, — ответил слуга, сдерживая смех. — Сестра мальчишки принесла вам перину, отобрав ее у своей хозяйки. Поэтому я могу уступить вам свой топчан, поскольку без вас не решился ставить здесь дополнительный. Иначе это сплоченное семейство выгонит нас на улицу. Сестрица пообещала увить всю кобылку лентами из белой тафты, назвать ее Розочкой и молиться, чтобы Господь взял ее в свои небесные конюшни...

— Мы бы тоже, Винсент, не отказались пожить на небесах хотя бы в конюшнях, правда?

— Прошу прощения, господин капитан, но вряд ли нас допустят после ваших кутежей даже в конюшни. Разве что за топчан этому отроку нам найдут местечко в собачьей конуре? — съязвил слуга под смешок капитана.

Едва Хильда, кланяясь попеременно Винсенту и капитану, ушла, Грег тихо спросил Флика:

— Мальчик, ты говорить можешь?

Флик утвердительно кивнул. Капитан пододвинул к его топчану табурет, взял свечу у слуги и приказал ему посторожить у входа, чтобы их никто не потревожил.

— Скажи, тебе сестра дала эту бляху? Кто-то у нее оставил эту вещь на сохранение? Ты не помнишь его имени? — шепотом поинтересовался капитан.

Почему-то Флик сразу решил, что господину капитану можно доверять. Он сообщил, что у него еще имеется старинная ладанка с ржавым гвоздем и мотком ниток с узелками. Все это ему давным-давно ему повесила на шею матушка в память о ее дяде Гансе Вейде. Она сказала, что дядя Вейде погиб странной смертью от рук тех, кого не поминают на ночь.

Грег долго сидел молча в глубокой задумчивости. Потом он сказал, что таких блях почти совсем не осталось, поэтому идет война, которая поменяет лицо мира. Он расстегнул мундир и показал в точности такую же бляху у себя на груди. Пристально посмотрев на Флика, он спросил больше себя, нежели подростка с синяком на половину лица и перевязанной головой, — кем же он может быть в будущем тригоне? Флик мало что понял, но страстно хотел быть чем-то полезным господину капитану. Поэтому застенчиво признался, что вообще-то он может разжигать огонь. Всегда. Даже без щепок.

— Значит, нашелся Факельщик, — ласково потрепал Флика по плечу Грег. — Спи здесь, я к лейтенанту де Куиньи пока перейду. Лекарь приказал тебя не тревожить. Ночной горшок под топчаном. Никуда не ходи! Это служба Винсента! Ты меня понял? Теперь и я понял, голубчик, почему за тебя горой все бабы в гарнизоне, включая кобыл. То, что ты зажигаешь, мальчик, называется Светом Любви, его надо беречь. Спи и ни о чем не тревожься...

Капитан вышел. У Флика очень болела голова, поэтому он, совершенно обессиленный разговором, в изнеможении закрыл глаза. Почти сразу же он увидел знакомые холмы и свинцово-голубую массу всадников на распаленных вороных жеребцах. Они неслись без единого интервала, одной сомкнутой линией прямо на лагерь... Еще не было слышно ни звука, но Флик видел, как на обнаженных клинках и палашах с медными эфесами отражается неяркое солнце, почти скрытое низкими облаками. Внезапно центр войска перестроился в два ряда, разворачивая быстрые фланги гусар, над которыми холодный северный ветер крыльями поднял цветные ментики. Мир наполнился конским топотом, скрежетом штыковых ножен, ржанием коней, криками людей и командами унтеров...

26. Я свою Наталию узнаю по талии