Сказки гражданки Малковой

Случилось это в трудные времена зарождения частного капитала и формирования узкой отечественной прослойки граждан, названной в последствии олигархами. В незапамятные времена олигархи были простыми людьми, ну, как, к примеру, мы с вами. Буквально с низов пробивалися. Вот и формировался в те времена в одном городе, затерявшемся в бескрайних просторах Среднерусской Возвышенности, олигарх по фамилии Веретенников. Надо вам сказать, что формировался он там с большими трудностями и лишениями для психического состояния организма. Местность к его устремлениям была крайне неудачной, плохо приспособленной, но, как говорится, не место красит человека, а человек место.

Может провести день рождения тамада Харьков.

Вот и наш господин Веретенников изо всех сил украшал свой родной городок Вышнепупинск киосками с пивом и другими напитками, вагончиками с хлебом, палатками с шампунем и прочими достижениями современной цивилизации.

Но с некоторых пор стал неладное замечать господин Веретенников в осуществлении своих планов. Как явится на новый плацдарм палатки гондобить, смотрит, а там уж чьи-то хлопчики копошатся.

— Чьи вы, хлопцы, будете? Кто вас в бой ведет? — спрашивает с раздражением господин Веретенников.

А хлопцы развязно ему отвечают, что место это уже забила какая-то госпожа Малкова, так что пускай батяня их извиняет. Ну, один раз извинил. Мало ли? Блин, в другой раз его уже настойчивее зад отодвинуть попросили! А потом, главное, едет к себе на дачу, а поперек дороги транспарант перед носом болтается — «Покупайте все у Малковой! У ей дешевле!»

Всю ночь господин Веренников не спал, с боку на бок ворочался, наутро велел он своим пацанам о стрелке договариваться. Хотя дел невпроворот, а тут приспичило все бросить и приниматься учить, блин, цивилизованному маркетингу всяких прошмандовок с вышнепупинских выселок! Патлы, перекисью травленные, на кривой пробор чесать!

Чего с такими делами тянуть? Стрелку назначили на другой день, в пятницу, значит. Малкова явилась взмыленная, с какими-то чертежами под мышкой.

— Слушай, чудила! Давай в темпе, лады? Завтра в исполкоме заседание по моему универсаму, не до тебя!

И видно по ней, что реальных слов она понять не в состоянии. Злой, после ночи без сна смотрит на эту тварь господин Веретенников и внезапно понимает, что именно ее задница загораживает ему складывавшуюся перспективу на светлое будущее. И еще пронзает его мысль, что пока она пьет, дышить, бегает по исполкомам, он так и не сможет спокойно поспать. Ни разу.

Тихо тогда он спрашивает своего секьюрити: «Кто еще про стрелку знал в Вышепуписке?»

— Никто, хозяин! Я и эту швындру попросил не болтать. Мол, дело личное, предложение ей будет. Сугубое, — шепотом отвечает ему охранник.

А Малкова эта стоит, подбоченившись, чержиками себя по левой ножке бьет и игриво так господину Веретенникову улыбается. И начинает тут до Веретенникова доходить, за каким именно сугубым предложением она на стрелку к нему притащилась! Взыграло у него ретивое прямо тут ее, как гниду, раздавить, а потом пришла мысль отыграться за все по полной. Кивнул он хлопцам, те скоренько оттащили завизжавшую дурным голосом Малкову в сторону. За руль ее машины, которую она с феминистской развязностью водила самостоятельно, сел другой паренек. Дело это он знал до тонкостей, у него гараж был свой неподалеку, где он машины красил и номера перебивал. Все-таки ушло в былое то бесприютное время, когда супротивники обливали чужие машины бензином и жгли их бездумно, загрязняя окружающую среду.

Потом Веретенников по делам прокатился, весь в работу ушел, домой приехал уже под вечер. Сразу вспомнил про Малкову, поскольку дом от мансарды до гостиной на первом этаже оглашался ее пронзительным воем.

— Что же вы, Павел, Евгеньевич, ее в подвале не заперли? — укоризненно спросил он секьюрити.

— Да беда там, хозяин! — в отчаянии ответил секьюрити, потирая исцарапанную щеку. — Подземные воды поднялись, все банки консервов плавают, я даже свет включать побоялся, вдруг короткое замыкание будет. Прямо не знаю, что с этими гребаными строителями делать! Второй раз воду выкачивать надо! «Лето дождливое!», говорят.

— Так... И где же ты ее запер? — в недоумении спросил Веретенников.

— А в вашей спальне, хозяин! Только там батарея оказалась незакрытой решеткой-катеной. Везде — либо полы отапливаемые, либо крошечные трансформаторы. А вы тогда еще потребовали сделать себе в спальне чугунную батарею-гармошку, помните? А я еще подумал, зачем такая страхилатина в спальне-то? А ведь как в воду глядели! — радостно поддержал разговор охранник.

После ужина Веретенников устало поднялся с пачкой газет к себе в спальню. Малкова, с опухшим от слез лицом, сидела прикованная большой собачьей цепью к батарее.

«Ладно, что в будке собачьей не разместили», — подумал Веретенников, тяжело опускаясь на кровать.

Малкова молчала, с ненавистью глядя на Веретенникова, растянувшегося на кровати.

— Вот что, Малкова... Раз уж такое произошло, ты мне будешь сказки щас рассказывать. А то мне газеты читать неохота, — сказал Веретенников, рассматривая подвесной потолок.

— Какие тебе еще... сказки? — буркнула Малкова.

— А откуда я знаю? Откуда я знаю, чо у тебя в твоем котелке может находиться? И учти, начнешь какую-нибудь ерунду городить — сразу дырку сделаю! Ты мне такое рассказывай, чтобы вникнуть можно было. И чтобы все истории были про нормальных, конкретных пацанов! Услышу что-то про Жофреев, Ричардсонов или Эвелин — сразу в расход падлу! Мне эти Ричардсоны по видаку плешь проели!

Веретенников отвернулся от Малковой обратно к потолку и продолжил: «И еще ты конкретно уточняй, где именно случилась история! С точным наименованием населенного пункта! В случае чего, чтобы я мог народ туда послать, проверить! Не сойдутся, гнида, концы с концами — порешу и все дела! Хорош помаду французскую размазывать по чайнику! Не ной, кому сказал! И запомни — чтобы особо тут не выражаться! Все-таки не в подвале разместили, зацени!»

Некоторое время Малкова сопела, молчала для приличия, а потом вначале тихо, а дальше все громче стала сказывать сказку...

СКАЗКА О ПОТЕРЯННОМ ВРЕМЕНИ И СВАДЕБНЫХ ТЕЛЕГРАММАХ

— Тебя-то, Веретенников, на свадьбу дочки Бублика и шофера Павлика Бабазяна никто не позвал, да? Закрутилися, не догадалися, — уж извини! Поэтому ты и не знаешь жуткой, необъяснимой трагедии, случившейся там почти сразу после регистрации и разрешившейся к полному благополучию присутствующих лишь к полудню второго дня...

— Чо ты лепишь? Чо ты лепишь-то? Дочка-то у Бублика до сих пор не замужем! — возмущенно заорал на Малкову Веретенников.

— Правильно, нынче не замужем. Вдова она нынче. Молодая и богатая. Сам знаешь, шоферы у Павлика долго не живут. Так что можешь сватов засылать. Идиот! — разозлилась Малкова. Потом примирительно добавила: «Ладно, проехали. Между нами говоря, и меня туда позвать не догадались. Мне это Васька-шестерня доложил. Так вот. Встает Толик Колотый...ну, Толик! Чо ты Толика не знаешь, который палатки на автовокзале держит?»

— Какие палатки? Их мои ребята держат! — опять возмутился Веретенников.

— Щас! Его ребята тут все держат! Вот приедут утром мои ребята, подержат твоих за одно место, сразу начнешь мир воспринимать адекватно и органично, — осекла его Малкова и замолчала, давая понять, что всухую не расколется.

— Ты обещала не выражаться, — упорно прогундел Веретенников, наливая ей водки.

— Все! Не прерываемся на мелочи. Иначе до утра не кончим. Если тебе уж так поперек горла эти палатки встали — скажу потом, как их себе прибрать. Делов-то! — тут же отозвалась Малкова, утираясь после водки рукой, и стала рассказывать дальше.

...Встает, значит, этот Толик Колотый над столом. Ему тамада бумажку дала прочесть с какой-то телеграммой. На свадьбах у нас в районе принято разные телеграммы читать: про готовенький улей на Гавайях, где молодые медовый месяц проведут, про то, что раз дети — цветочки жизни, так клумбу надо цельную настрогать... У нас на все свадьбы одна ведь тамада ходит. Вот и Бублик эту тетку нанял за недорого. Тамада наша — бывшая заведующая садика Управления МВД. Менты в нонешнее время размножаются плохо, садик закрыли, поэтому ихняя заведущая стала по свадьбам ходить с аккордеоном и кучей бумажек. Бумажки раздаст тем гостям, ну, кто читать умеет и не нажрался еще вусмерть — собрание как-то оживится. Она еще чтецу на аккордеоне подыграет, «Горька-горька!» крикнет... Не бог весть что, но копейка верная.

А Толик-то, он же с малолетства по тюрягам, в самодеятельности там участие принимал. Во всех беспределах. Лучше его у Бублика телеграммку никто бы не прочел.

«Пришла нам телеграмма от Гиппопотама! Гы-гы..» — сказал Толик вслух от себя, а потом осекся...

— И сколько же этот Толик в общей сложности отбухтел? — задумчиво произнес Веретенников, развалившись на кровати.

— Не знаю, вообще-то речь не о Толике, — отозвалась Малкова от батареи, гремя цепью.

...Пробежал, значит, Толик косыми глазами эту телеграмму и говорит: «Чушь какая-то!», но взялся читать с выражением: «Привет, Бублик! Думаешь, если пакет акций бидонного заводика к рукам прибрал, так самый умный, да? А вот и фиг! Я тебе щас от хера уши покажу!»

И подо всем подпись — «Сыроежка».

Бублик тут раз! — и подавился семгой. Все закричали! Заметалися! Невеста заплакала...

— Да не может быть! Ведь Сыроежку Плинтус урыл! Полгода как! Ты чо народ зря пугаешь, сука? — испуганно завопил Веретенников.

— Сыроежку уроешь! Как же! И вот что я тебе скажу, Веретенников, хочешь, чтобы с тобой не случилось того же, что со всей этой свадьбой Бублика, близко не подходи к заправкам Сыроежки! Он...он... я думаю, он душу дьяволу продал! — добавила Малкова драматическим шепотом не хуже Толика Колотого. Потом, подумав, прибавила, что вообще-то Сыроежка, как ей по секрету рассказывала Любка-буфетчица, в какой-то жизненный момент к военным тайнам отношение имел. В специальной колонии шесть лет отирался. Так что вся эта сказка может быть и не о чудесах вовсе, а о развитии высоких технологий в российской военной промышленности.

Веретенников укрылся одеялом с головой и внимательно прислушивался к Малковой, надрывавшейся снаружи.

— Кстати, а знаешь, почему Сыроежка получил таку кликуху? — спросила его страшным свистящим шепотом Малкова. — Он, говорят, Лешку Фраера сырым сожрал! Вместе с акциями Газпрома!

— Сказки! — убежденно ответил ей Веретенников из-под одеяла.

— Конечно! — согласилась Малкова и продолжила сказ...

...Ага. Все подумали, что сейчас Сыроежка, как в прошлый раз, подъедет на джипе с ребятами и начнет короткими очередями по окнам палить. Все сразу за столы полезли, на пол попадали, плачут, конечно. Вдруг то из одного конца банкетного зала, то из другого крики дикие стали раздаваться. Душераздирающие! Все слилось в вопль из тысячи грудей... Если точнее, из трехсот шестидесяти семи грудей, поскольку банкетный зал ресторана «Север» рассчитан на 350 человек. Семнадцать человек выскочили из подсобных помещений, гардероба и кухни с точно такими же воплями. Смотрят друг на друга, пальцем тычут кричат от ужаса и... ревут!

Потом Павлик Бабазян заорал Бублику: «Ты где водку брал, гнида? Это же он нас всех водкой потравил!»

— Да чо с ними такое Сыроежка делал? Чо случилось-то? — возбужденно высунулся Веретенников из-под одеяла.

— У всех, включая жениха и невесту, выросли от хера уши, — скорбно ответила Малкова.

— Врешь! — резко выдохнул Веретенников. — И чтобы никто об этом не знал? Врешь! Ну, положим, раз с ними со всеми такое случилось, то круговая порука налицо, никто в здравом уме такое не расскажет! Но ведь на свадьбах фотографируются, видик снимают... Нет, не поверю я тебе, фуфло брехливое! — зло и разочарованно стукнул кулаком по кровати Веретенников. А потом, откинувшись на подушку, протянул мечтательно: «Эх, если бы такую фотку с Бубликом увидать, хоть бы одним глазочком...»

— Ни чо бы это тебе не прибавило! — убежденно сказала Малкова. — Две камеры у фотографа разбили, но не нарочно, там первое время народ от трагедии опомниться не мог. Но одна камера у него осталась, она им потом еще пригодилась, щас расскажу. А вот видеокамера крутилась до упора. Я пленку сама видала, но там только люди носились на уровне пояса. Камеру, видно, на столе бросили. Потом чья-то голова из-под стола высунулась на минуту, так я даже смотреть дальше не смогла — в туалет блевать убежала. Думала поначалу, что вообще беременна, а потом думаю, с чего бы это, а?..

— Малкова, слушай, Малкова! А какие они...ну... эти? — возбужденно перебил ее Веретенников.

— Да я краем глаза только и видела, — ответила Малкова в некотором ступоре. — Большие... мясистые... фиолетовые... сочные... Ой, не могу я про такое говорить, ей богу! Скажу одно, друг ситный! Под бейсболкой такое не спрячешь!

— Ух, ты! — радостно поскреб за ушами Веретенников.

Потом из кухни вынесли полотенца, рулоны туалетной бумаги из подсобки, все головы обмотали бумагой и утерли слезы полотенцами. Бабазян скомандовал ехать в деревню Старые Зятцы к одной старухе-знахарке.

Хорошая была старуха, крепкая такая была ведьма. Один на один выходила с половыми призраками бороться в баню на улице Карла Маркса. Ну, которую еще группировка с мыльного завода держит. Нет, это были не призраки жизни половой, как ты подумал. Ерунда это все, а не жизнь. Баня, оказывается, была построена на месте старинного языческого капища, как говорила эта бабка. Вот, в дополнение к обычным банникам, типа широко известных домовых, завелись там под всеми полками призраки тех, кого когда в далекие века приносили в жертву язычники нашего района.

Так вот бабка их всех победила! А тут... как такое увидела... короче, нет теперь знахарки в Старых Зятцах.

Потом они поехали к колдуну-буддисту из Сухого Лога. С ним случилась та же петрушка.

Потом они разделились. Часть поехала в районную клиническую больницу для хирургического вмешательства — переполох там устроили жуткий, но все до сих пор молчат за большие деньги. Врачебную тайну Гиппократа сохраняют.

А другая часть, вместе с Толиком Колотым, отправилась в Киясовский район. Там надо паромом по течению немного в лесок спуститься и будет последняя деревенька, где уже не то чтобы колдуньи-ведуньи, но сама нечистая сила водится. Толик всех уговорил душу черту продать, стать всем, как Сыроежка, уши себе отчехвостить и тогда уж Сыроежку урыть окончательно, а заодно расправиться с бригадами Верхнего и Нижнего Поливанова, несколько тяготевших к авторитету Сыроежки.

Пока парома ждали, Толик в карман полез за этой телеграммой. Вспомнил он кое-что. Ну, что до конца ее не дочитал. Там под подписью еще какое-то «пы-сы» стояло.

Дочитал и опять выть начал. Сыроежка им написал, что противоядие от ушей он передал своему подельнику Димке Фортунатову в Митяевскую КПЗ. Поэтому, если Бабазян и Бублик такие гордые и не хотят до конца жизни с этими ушами ходить, пускай они через прокурора области Димку из узилища выгребают, раз сами его туда спровадили. И на все про все у них пять часов, потом уши начнут прирастать по-настоящему.

Все опять завыли. Сколько времени зря потеряли! Скоро сказку сказывать, а телепортации в нашем районе пока не придумали! Поэтому Толика самого тогда чуть вместо Сыроежки не кокнули! Митяевка — вон где, прокурор — в области, а они — в Киясовском районе с херовыми ушами, парома ждут!

Понеслись с сиренами так, что все коровы и куры до утра успокоиться не могли!

Вначале забрали своих же страдальцев из больнички, где их к операции држжащими ручонками готовили — страшные ухи зеленкой разукрасили!

Потом поехали к прокурору — нет его! Ни в прокуратуре, ни дома, ни на даче. Ладно, что мобильники у всех были. Это теперь такое не в диковинку, а тогда редкость, почище, чем уши от хера. Они в лесок у областного центра забурились — и давай все прокурорские лежбища обзванивать! Все-таки не пугали людей зря тюрбанами из туалетной бумаги. А то после их проездов по большаку долго еще народ промеж себя балабонил, что, мол, шахиды и в наших глухих местах водятся. Ну, уж это — форменная клевета! Леших видала, врать не стану, а вот шахидов — пока нет!

Нашли прокурора в бане с девицами, он давай с голой жопой принципиальность проявлять! У людей горе такое, а он им говорит: «Приезжайте утром в понедельник. Обсудим это дело на коллегии, во вторник примем решение!» Тут его фотограф на фоне девок в бассейне и нащелкал. И Бабазян ему твердо сказал, что знает адресок газетки, где такие фотки за хорошее бабло с руками оторвут. Тут прокурор в слезах взял мобильный и приказал дежурному по Митяевской КПЗ Димку отдать свадьбе в тюрбанах и аккордеоном для срочных следственных мероприятий.

А Димка им уже на воле достает пузырек и говорит, что это — ровно на 100 литров водки, иначе потравятся все к чертовой матери! Во дела?

Ночь кругом! Ты хоть раз был в Митяевке? Ну, где там среди ночи враз взять сто литров водки? Там одни старухи! Они прекрасно кагором обходятся! Суки старые!

Опять, из последних сил, поехали уже на Верхнепупинскую железку, выкатили цистерну спирта прямо с колес, еще тепленькую, накачали туда немного воды из колонки, размешали пузырек — припали все к простреленным для удобства дыркам...ух!

Там их всех железнодорожная охрана утром подобрала. В куче пропоиц не разобрать было, где Бабазян, где Бублик, где невеста с женихом, где тамада с аккордеоном... И везде какая-то пакость в туалетной бумаге валяется. Вся Сортировочная загажена по полное нехачу!

Потом перед Павликом все извинялись полдня и кланялись. Вот они только полудню второго дня в ресторан «Север» обратно и вернулись... Да... и сколько времени потеряли! Потом только ели молча и уж никакие телеграммы не читали. И эта, заведущая ментовская, ни разу больше тамадой на свадьбы не нанималась. Говорит, увидите вы меня еще раз на свадьбе! Как же! От хера вам уши, а не тамаду!

После этой сказки они долго молчали и думали про свое. У каждого с Сыроежкой много разных непоняток накопилось. Но дальше молчать в темноте и думать о Сыроежке они не могли. Веретенников встал в одних кальсонах, включил настольную лампу на тумбочке и подошел к большому холодильнику. Малковой тоже налил. И отрезал кусок буженины. Про себя подумал, что до зверств Сыроежки покамест еще не докатился.

— Ладно, Малкова! — сказал Веретенников сквозь буженину. — Давай еще одну сказку — и на боковую! На седни — шабаш!

Малкова кивнула и, прожевавшись, продолжила...

СКАЗКА О НЕОЖИДАННОЙ ВСТРЕЧЕ ПОКОЛЕНИЙ И УЖАСНЫХ РОСТКАХ ЗАРУБЕЖНЫХ ТРАДИЦИЙ НА РОССИЙСКОЙ ПОЧВЕ

— Ты, Веретенников, пост ГАИ у развилки на Петухово знаешь? Вот-вот! Самые гниды там всегда стояли и крохоборы! Им не только надо было свое взять, они там, в глуши, любили над народом поизгаляться.

А у меня, в этой запарке, вечно с машинами и документами был непорядок. Они ведь то лицензию введут на пользование своей же машиной, то техосмотр трехступенчатый... То газ примутся под машиной нюхать и свинец из него выделять, то люфт руля замерять. Заколебали! Не тянуло с ними общаться, короче. Да и принцип у меня — не преодолевать, а обходить жизненные препятствия. И хоть принципов у меня немного, но, знаешь ли, не отступаю.

А тем вечером, о котором, собственно сказочка моя будет, как назло документы у меня все были в порядке! Возвращались мы с двумя мужиками-камещиками со строительства коттеджа нашему главному санитарному врачу Кутикову Александру Семеновичу. Все, как на духу!

— Так вот почему тебе в парковой зоне место для двух пивных палаток выделили! — внезапно взревел захмелевший господин Веретенников, расшаперил клешни и кинулся душить беззащитную гражданку Малкову.

— Ой, пусти, гад, пусти! — затрепыхалась в его ручичах Малкова, и от ее теплого мягкого тела, бившегося в его ладони морским прибоем, пришла в голову Веретенникова просветляющая мысль, что сейчас придушит он ее на хер, и это совсем будет уже другая сказочка. Кончатся хиханьки-хаханьки.

Выпустил он ее из своих рук с некоторой неохотой и процедил сквозь зубы: «Продолжай колоться, гнида!»

Малкова вытерла слезы, посмотрела на него, искоса, с какой-то недоброй мыслью, и продолжила дозволенные речи.

...Подъезжаем мы, значит, к этим гадам, гаишникам, от которых столько зла видали, что вот эти твои наглые наезды — семечки! Хотя мог бы, казалось бы... А тут шофер мой, Мишка, и говорит: «Дарья Васильна! Я объезд от этих чухонцев через старое кладбище знаю! Хочите, покажу?»

Я так устала за день на ветру... Ведь только и глядишь, как бы мои ханыги не накушались, как бы стенку выложили по отвесу, да как бы не сперли чего. За честь фирмы боролась, короче. Вот в таких размышлениях и говорю ему мимо дум тяжких: «Опять ведь прицепятся с чем-нибудь... Будут про ихние законы рассказывать... Они ведь все нынче в законе, о-ох! Ладно, Мишка! Хорошо ты это придумал, валяй в объезд! Лишь бы эти рожи протокольные не видать. Глядишь, пять чириков сэкономим.»

И поехали мы за пять чириков в объезд. Въехали в лесок придорожный, потом тихие печальные поля по грунтовке проскочили. И вдруг начинаю я соображать, что вообще-то смеркается со всей силой, что уж лучше тех гадов терпеть, но все же на освещенной автостраде... Хотя какое-то странное безразличие на всех накатило, потому как мы уже в кладбищенские ворота въехали... Темнота кругом, и огоньки дальние маячат. Наверно, это вдалеке шоссе огоньками виднеется.

Гляжу, а на кладбище-то жизнь бьет ключом! Или это кто до сих пор с похоронами задержался — народу полно! Все кланяются друг другу сдержанно так. Знакомые, значит. Но ни венков, ни катафалка...

Спрашиваю Мишку: «Слушай, Миш! У меня с этой работой без выходных все в башке перепуталось. Седни чо? Родительская суббота или вообще Троица?»

— К...какая вам в жопу родительская суббота, Дарья Васильна! А тем паче, Троица! Нынче же октябрь-месяц закончился! Пятнадцать минут назад! Хеллоуин нынче!

Тут и каменщики мои заскулили как-то нехорошо, заворочались, заверещали, мол, писец им пришел на хер. Вот по-хорошему, по уму, давно им был нужен большой писец, всем! Достали, блин! Тычутся мне в плечо с заднего сидения и укоряют, что напиться не дала. Обо мне, представь, даже не думают, только о собственном пропое.

Правильно, кто обо мне подумал когда? Этим-то и помирать — только о собственной шкуре жалеть, а мне? Я как раз в банке тогда под мамкину корову кредит взяла. Сразу мысль страшная пронзила: как же мамка-то, в случае чего, потерю коровы переживет? Удавится или в колодец кинется?

Потом только ведь купила шубу китайскую собачью, ни разочка не надевала, а вот он — Хеллоуин! Да со мной вообще полная несправедливость получалась! Конечно, помирать каждому приходится, но почему именно так, как я это в американском кино про какой-то говнячий Хеллоуин видала? За что? Они там, в Америке, жили, с жиру бесились. Им даже быть прирезанными неизвестно кем необидно! Не зря жизнь прожили! А я... Ничего кроме ваших ханыжных рож не видала! Всю жизнь только мечтала, и не жи-и-ила вовсе-е-е...

Малкова зашлась в рыданиях, так ей стало себя жалко. Даже Веретенникову тоже стало как-то не по себе. Не зная, чем утешить Малкову, он похлопал ее по широкому хребту и треснувшим голосом сказал: «Не реви! Все-таки ведь жива осталась. И щас живешь. Пока.»

Малкова стряхнула его руку гордым поворотом плеч и, сверкнув набрякшими от слез глазенками, продолжила равнодушной скороговоркой.

...Смотрим мы на публику, шныряющую по кладбищу, а все чистенькие, покрашенные, в выходных костюмчиках. Обувь, правда, на всех неважнецкая. Хлипкая обувка для нашего октября. Да еще и белая к тому же... Жуть! Все на нашу машину поглядывают. Алчными взглядами.

Мишка вцепился в руль, аж, нос побелел! Но тихонько так по главной аллее съезжает все дальше, к кладбищенскому логу и задним воротам, куда раньше в мусорку венки бумажные и еловые свозили.

Алкаши мои визжат на заднем сидении, пальцами в окна тычут, внимание привлекают. В конце концов, я им ствол показала, чтоб заткнулись. Еще лучше! В машине сразу запахло, как в общественном сортире. Вот с какими кадрами работать приходится! Хорошо, что в УАЗике все сиденья из кожного заменителя.

Вдруг выходит представительный такой мужчина в черном двубортном бостоновом костюме и рукой нас тормозит. Я еще слова не сказала, как Мишка в каком-то забытьи выключил мотор и откинулся назад с остекленевшими глазами.

Народец этот, вслед за мужиком, стал подбираться поближе к нашей машине. Да уж. Погибнуть из-за пяти чириков с совершенно полным комплектом документов! С пройденным техосмотром и выкупленной лицензией! Мне стало так обидно, что когда этот дядечка придвинул к стеклу свою тронутую тлением личность, я заорала в раздражении: «Кто такой? Предъяви документы! Здесь поста ГАИ нет! Тормозить не положено, сука! Не видишь, на могилку едем, дедушку повидать! Дедушка тут у меня! Где-то... Убери лапы, говно!»

А этот товарищ все пытается в задраенных окнах машины щелку надыбать. А пальцы у него с вот такими зелеными когтищами!..

Тут внезапно господин Веретенников почувствовал жажду. Наливая по стакану водки себе и Малковой, он подумал про себя, что хрен с ними, с киосками в парковой зоне, раз из-за них такое вот наяву видеть надо было. Но вслух сказал рассудительно и патриотично: «Это же во всем американские гады ползучие виноваты! Это же они нашим сволочам о Хеллоуине рассказали! Вот не было же такого до их видиков окаянных! По крайней мере, в нашем Подтелковском районе...»

Малкова расправилась со стаканом молча, в два больших глотка, выдохнула, зажмурилась, занюхала рукавом и продолжила повествование.

...И зашипели они все на нас разом. Вернее, все на меня зашипели почему-то.

— Достала ты нас! — говорит мне за всех этот их предводитель. — Житья от тебя не стало! Какое тут спокойствие и благолепие? То на пригорке с районной прокуратурой водку жрешь и песни играешь, то с прилученскими ментами в ближней речке рыбу толовыми шашками глушишь! Думаешь, не видали, как ты местного попа чулками ажурными соблазняла, чтобы он подряд на покрытие маковки по неучтенной от Господа нашего наличке пропустил? Все про тебя, гадина, знаем! Щас кровь твою выпьем, саму, вместе с чулками, на клочки порвем и по закоулочкам пустим! И шакалов твоих подзаборных туда же!

Шакалы мои вцепилися в меня и заскулили: «Спасайте нас, Дарья Васильна! Мы, хоть и шакалы, а к ним не хотим!»

А я, знаешь ли, не из тех, кто такое при подчиненных выслушивать станет. Трудно даются заказы, не спорю. Но чтобы меня, одинокую беззащитную женщину в этом всякая мразь трухлявая с горящими глазами и зубами-дюймовками на людях попрекала?.. А кто мне хоть раз помог в жизни? Может, кто из них своими зубами мне хоть щелку в нашем бюрократизме прогрыз? Щас они все тут будут желтыми зубами клацать! Им-то что? Они же ни за что не отвечают, при первых петухах в гробы полягут — следить за нашей тяжелой жизнью на пригорке и слюни от зависти пускать. А у меня проверка в налоговой! И, вместо того, чтобы отвезти назавтра в налоговку два мешка с мукой по договоренности, я стану задаром свою кровушку перед этой гнилью расплескивать? Чулки за пятьсот шестьдесят рублей им для развлекухи дам порвать?

Толкаю я Мишку в бок и шепчу: «Жми на газ, сука!» А этим всем за стеклом улыбаюсь самым вежливым образом и поясняю: «Да, конечно, сейчас к вам выйду, вы мною позабавитесь и мною же закусите! И своих ханыг вам отдам! Вот уж чего не жалко! Жрите!» А потом так нарочно переговоры стараюсь затянуть, цепляюсь к ихнему главному: «Смотрю я, давненько вы, вроде бы, померли, а ухватки у вас, гражданин, старорежимные. Ничему на том свете не научилися! По роже постной вижу — председателем райпотребсоюза безбедную жизнь прожили. Значит, и на том свете руководить продолжаете? Только в расход выйду, я вам такую счастливую масть перебью! Я у вас нынче главной стану! Будете теперь по моей команде все Хеллоуины на Луну выть!»

На угрозы я, значит, в самом конце перешла. А сама делаю вид, что юбку оправляю, за ручку двери дергаю, чтобы, дескать, к ним выйти. Мишка там чо-то с зажиганием возится, руки дрожат, — ключ зачем-то выдернул, а теперь вставить обратно не может. Тут ханыги опять принялись меня теребить, чтобы я их одних в машине не бросала. Чего захотели! У меня мысли-то уже о том, как в салон с первого сидения переползти и их самих из УАЗика вытряхнуть. И пока я с ними вполне натурально перепиралась, из толпы вышел такой ветхий тип и говорит ихнему главарю вполне рассудительно: «А ведь она права! Ты при жизни в нашем районе заправлял, тебя с заказным оркестром хороняли, речи нам всем тут зачитывали полдня про твои заслуги! А будто мы твоих заслуг не знаем! Ты у кого хотел, у того и брал сельхозпродукты для голодной страны, за сколько хотел.

Вона, чо теперь с голодухи-то произошло в стране! Перестройка, мать ее ети! И в такой политической ситуации остается нам только бабенок проезжих чулками попрекать!

А как ты Кольку-тракториста в околоток сдал, потому что он тебе с Матреной-птичницей дорогу перешел, помнишь?.. Матрена! Ну-ка, выдь сюда! Крышку сними, там гвоздики сами отходят! Катись сюда по быстрому! Расскажи-ка всем, сладко ли тебе было с этим сознательным гадом хороводиться?..»

Из толпы вылезла огромная грудастая покойница в простом сатиновом сарафане и, не раздумывая, вцепилась длинными, острыми, как ножи, когтями в горло представительному мертвецу: «Так это ты моева Колюшку, сокола моева, в ментовку упёк? За то, что он по пьяни снес заборчик памятника твоему Горынычу трехголовому, да? «Три источника, три составных части!» За таку ерунду, за таку мелочь меня жизненной радости лишил? Я щас тебя самого на составные части расклею! Недавно тот памятник на кладбищенскую помойку кинули! А могилка моего сокола-беспредельщика теперь так далеко, что ни в какой Хеллоуин не докличешься. Мне и после смерти твои поучения терпеть, да? И после смерти возле тебя лежать? Щас сам пешком на зону отседа вывалишь! Я тебе щас покажу, как над бабами измываться!»

Такая тут безобразная сцена разыгралась! Все покойницы заорали, как этому хмырю в двубортном пиджаке они при жизни глумиться над собой позволяли за флягу сданного молока, за бидон обрата для поросят, за десяток яичек, за муку грубого помола... У мужиков ихних зубатых, как у Вия, только после смерти внезапно глаза раскрылись на политическую обставку в стране, поэтому они тут же разломали штакетник от могильных оградок и принялись ими лупить всех, до кого тем штакетником дотянуться могли. Много, видать, обид у них в районе накопилось...

Мишка, наконец, ключом в зажигание попал, гад. А еще меня к сожительству склонял всю дорогу! Да чтобы я с таким придурком приживалась? Дудки! Он ключом в зажигание попасть не может, а туда же... пистоном своим со сбитым прицелом мостится. Удивляюсь я нынче на вашего обнаглевшего в дупель брата! О чем это я? Ах, да!..

Стал тут нам этот старичок, из-за этой драки, руками с оборванными рукавами махать, мол, сваливайте резвее, придурки! И чо-то знакомым мне его облик с провалившимся носом показался... Но думать о том некогда было. Рванули мы с места, выехали через лог и помойку на неприметную полевую дорогу, и прямо сразу увидали автостраду...

Там нас, конечно, гаишники встретили. Улыбаются так, саркастически, палочками постукивают, подплывают к нам: «Думала объехать нас по кривой, Малкова, да? А мы специально сюда выехали! Давай все документы! Щас люфт руля у тебя проверять станем! Гы-гы...»

Выскакивают тут два моих охламона-каменщика и дико орут: «Не трогайте Малкову! Она щас нас от верной гибели спасла! Мы щас на кладбище такое видали, такое... Вот озлобите баб при жизни, так они потом... потом... уносите ноги! Не тормозите наше продвижение! Мы жить хотим! Щас они сюда к вам придут! Всю правду про чулки Малковой расскажут!..»

Гаишники побледнели, вспомнили, что тоже американское кино про Хеллоуин недавно смотрели... Ругнулись, сунули назад наши документы и вдарили по газам.

А я только дома вспомнила, кто этот дедок-то был! Кого я тогда на Хеллоуин видала! Это же он к моей бабке якобы за молочком ходил! Меня по головке гладил и леденцы дарил!

Эх, вспомнить бы мне раньше... Я бы ему показала! Сколько бабка из-за него в амбаре плакала. За все леденцы бы вмазала сволочи трухлявой! Как в кино «Разборка в Китайском квартале». Спасибо американцам, научили ногой в глаз попадать! Слушай, не будь жмотом, налей еще капельку! Ты пойми, Веретенников, это ведь я так своего дедушку повидала... Сволочь старую.

Малкова подала Веретенникову свой запотевший стакан, а тот только крякнул в недоумении. Нет! Не понять ему непостижимой женской души! Ни Людкиной, ни Алкиной, ни Надькиной, ни этой вот Малковой... Может, и души-то у них нет? Неизвестно науке! Но благодарности — точно никакой! Дарил, значит, дедок этой Малковой леденцы, после смерти ее саму с чулками спас, а вот она, благодарность!

Разливая водку, он спросонья увидел, как озлобленная пьяная Малкова пытается отработать удар ногой, и решил назавтра сделать ей цепочку короче. Крепче к батарее притянуть. Но уже, клонило его в сон, поэтому он, кинув два дополнительных пуховых одеяла, Малковой, свалился в постель.

Никогда еще так замечательно и быстро не засыпал господин Веретенников! Со счастливой улыбкой он вспомнил, что в ГАИ у него два прикормленных начальника отдела работают. А последней его мыслью была заметочка на завтра — непременно поинтересоваться, что там у Малковой за чулки. За пятьсот шестьдесят рублей...

* * *

Утром Веретенников проснулся отдохнувшим и посвежевшим, с каким-то мимолетным чувством, будто с вечера с ним случилось что-то хорошее... Или, наоборот, чего плохого не произошло?.. Пока соображал, что же такое с ним могло приключиться, вдруг увидел большой сверток из пуховых одеял у батареи. Сверток завозился, и хриплый ненавистный голосок просипел изнутри: «Ты зачем же, г-гад, меня т-так напоил? Ик! Пытать собирался?»

А Веретенников отчего с утра весь рассиропился и отстегнул Малкову от батареи.

— Ты, Малкова, в ванну сходи для расслабухи. С похмелюги хорошо помогает. У меня ванна — зашибись! Опупеешь, когда увидишь! Натуральный горный хрусталь! Там есть халат неношеный и полотенце на задницу не надеванное. Ты себя в порядок приведи, мы поедим, а что делать с тобой дальше — потом придумаем. Сбегать даже думать не моги — все под сигнализацией, внизу охрана у каждого столба, а избушка — на клюшке. Иди, балдей, короче!

Где-то через час Малкова выползла из ванной посвежевшая, Веретенников принес с кухни фаршированных блинов, шампанского достал. Потом еще на кухню сходил, когда блинчики кончились. По-приятельски не стал приковывать Малкову обратно. Они до вечера валялись на кровати, читали газеты, пинались, конечно, но шуточно, не как в Китайском квартале... Болтали ни о чем... А потом вдруг резко потемнело вокруг, и сказка сама ворвалась в их хоромы нежданной и негаданной...

МОРОКА

Но началась совсем не та сказочка, о которой вы все смущенно подумали, нет! Кто-то прицельно палил Веретенникову по окнам в сгустившейся тьме.

Малкова подползла к окну и испуганно сказала: «Хана нам пришла, Веретенников! Не фиг было сказки о Сыроежке рассказывать! Ты глянь-ка, он сам за нами пожаловал! Вот цепка-то твоя щас нам и сгодиться...»

Веретенников потащил Малкову в развевающемся халате в мансарду, не долго думая, они вылезли с той стороны дома на крышу, прогрохотали по ендове, спрыгнули в копну сена, о существовании которой у себя возле коттеджа Веренников и не подозревал. Вылезли они в щелку в заборе и побежали куда-то в бескрайние дали под канонаду нешуточного боя, развернувшегося возле парадного входа в дом.

Бежали, пока не устали. Сели отдышаться на пригорке — как видят, возле них костерок!

— Это рыбаки! — уверенно сказала Малкова. Закуталась в халат понадежнее и потащила Веретенникова за собой.

У костерка сидели два каких-то урода и играли в карты на золотые чукотские прииски. Потом один из них поднял голову, кивнул приветливо Малковой и говорит: «Почем песик, дамочка?»

Малкова с Веретенниковым смотрят друг на друга и понимают, что он и вправду теперь — кобель подзаборный! Вот наваждение! И нет, чтобы в породистого кобеля обернуться, в мастифа там или ротвейлера...

Решили они опять бежать, только ведь от себя не убежишь. Потом примечать стали, что не одни бегут, рядом с ними много всякого народу поспешает. Поворачивается тут один к ним личностью и кричит: «Акции четвертого ваучерного фонда по дешевке не возьмете? Самому нужны, но уж больно пакет акций огромный. А мне еще до Аляски через Берингов пролив бежать, сами понимаете...» Отказались они от этих ваучеров — одна морока с ними! А тот человек встал на четвереньки, чтобы разбег до Аляски шустрее взять и прокряхтел им на прощание: «Напрасно, господа! В ваучерах тех — достояние всех, кто жил тут раньше, да уж давно помер, и всех, кто еще на свет не появился! Это так сам Сыроежка придумал! «Мне, говорит, мало простых фраеров обобрать, мне души бестелесные обшманать надо!» Так что зря вы от своева счастья рыло воротите!»

Испугались они, услыхав про Сыроежку, побежали совсем в другую сторону и нечаянно попали в негустой перелесок. Тут из-за елки вышел к ним огромный пузатый лесовичок и такую речь заводит: «Вам необыкновенно повезло, что вы решились в наш лес заскочить как раз сегодня ночью! Только в сегодняшнюю ночь от всех нас, мужичков-лесовичков, будет вам сейчас подарок — до жути необходимая вам книжка для чтения! Вы платите только за доставку! Всего пятьдесят у.е.! Посмотрите на издание! Ну, щас луна из-за туч выглянет, сразу издание оцените — не какая-нибудь чухня! Называется эта замечательная, нужная вам для функционирующих организмов книга — «История приватизации в Подтелковском районе»! Пока вы, идиоты, здесь по кругу бегали, люди все приватизировали, в историю себя закатали. Гы-гы...»

Давай Веретенников с Малковой от энтой книжки отпихиваться, а лесовичок вдруг как заорет на них: «С вами, сволочи, такие люди опытом решили поделиться! Чтобы поняли вы, с кем связываться решили! Чтобы ни о каком переделе собственности и помышлять не могли! А вы башлять не хотите? Да я все про вас Сыроежке расскажу!»

Вот морока! Едва отпинались от лесовичка и других его товарищей! Вернулись к костерку, а там уж другие совсем люди сидят, на воздух и землю Подтелковского района в карты режутся. Спросили эти смутные личности у Веретенникова прикид, а у того, естественно, ничего кроме кальсон с собой не оказалось. Тогда один ему говорит: «А давай ты эту Малкову на кон поставь! Ну, толку-то в ей, в этой Малковой?»

И главное, рожа у него — вылитый Сыроежка, только почему-то на шее шрам глубокий от уха до уха, а на груди — черные дырки. Вот и вся уха, как говорится. Но весело так карты тасует, смеется щербатым ртом!

— Сыроежка, а ты как здесь? Ты же вроде с Плинтусом был?.. Или у меня домик штурмуешь? — протявкал Веретенников.

— Ну, враз и не объяснить, Веретено, — засмеялся Сыроежка. — Ты считаешь, что я — помер, Малкова — что я буду жить вечно, а мне по большому барабану все ваши рассуждения! Я — та сила, которая будет играть в карты на эту землю и все дела!

— Не будешь ты играть в карты на мою землю! — заорала тут Малкова так, что Веретенников хвост поджал.

— Я тебя, Веретено, предупреждал, что эту падлу надо в расход! Все ночи тебе в уши жужжал! Плакат тебе нарочно над дорогой вешал! Так кто ты такой, чтобы веления моего ослушаться? — вдруг встал Сыроежка во весь рост, который, как выяснилось, был у него нешуточным!

Веретенников прижал уши и заскулил, но все же встал перед Малковой, чтобы заслонить ее от страшного Сыроежки. А Малкова вдруг выхватила карты у партнеров Сыроежки, которые сразу оказались просто осиновыми чурбанами, ловко выдернула всю колоду из-под сыроежкинской ноги с когтями, вылезшими из кроссовок, и бросила их в костерок. Тот вспыхнул, погас... и ни костра, ни Сыроежки...

Потом они сидели в овраге и целовались. И Веретенников тогда подумал, что и в кобелиной жизни есть свои прелести...

Очнулись они утром второго дня ближе к вечеру, у родной батареи, скованные одной цепью. Друг на друга смотреть стенялися. Поэтому Малкова отковалась от Веретенникова и, запахнув халат, принялась собираться домой. Веретенников загрустил, но понимал, что и так задержал Малкову лишнего.

— Слушай, Малкова! Тебе же в исполком вчера надо было! — вдруг ужаснулся Веретенников.

— Не, Саш, это я тогда бабки перед тобой заколачивала, — засмущалась Малкова. — Так уж, чтобы цену набить. Насочиняла для фасона. Ты извини, вообще сочиняю я редко. Ну, сам понял, по какой причине я про исполком придумала. А на самом деле, мне в исполком только в будущую среду надо... Ладно, пойду я.

— Щас машину выкатим! Охрана тебя с ветерком быстро домчит! — бодро и размашисто заорал Веретенников, чтобы перебить сразу возникшую между ними какую-то неловкость и натянутость.

Но Малкова только покачала головой. «Нет, Саша. А то это получится, как с банкиром Еремеенко, когда он свою машину дал мне до дому доехать, а потом из этого такое получилось, что в два дня не расскажешь...» — грустно добавила она и, меланхолично покачивая бедрами, направилась к выходу.

Глядя, как Малкова независимо чапает к шоссе, ловко пиная перед собой ржавую консервную банку из под кильки в томате, Веретенников поймал себя на дурацкой, во весь рот улыбке. Отвернувшись от окна к выстроившимся поодаль, недоумевающим подчиненным, он напустил на себя обычную суровость.

— Что же вы, Александр Григорьевич, живой-то ее отпустили? — с отчаянием выговорил главный секьюрити, — Э-эх! Ведь щас все расскажет, падла!

— Не расскажет! — отрезал Веретенников. — А если и расскажет, то никто ей ни в жисть не поверит!

Потом он долго чего-то подсчитывал в кабинете, бродил в одиночестве по всему второму этажу, ковыряясь в зубах заколкой Малковой, забытой ею в ванной.

За обедом ел с необычайным аппетитом. С набитым котлетой ртом он вдруг прошамкал пожилому дворецкому Петровичу: «Слушай, дед, а где у нас нынче самый роскошный ресторан?» Петрович от неожиданности чуть половник не выронил. Внимательно выслушав его сбивчивый доклад, господин Веретенников только огорченно присвистнул. Негде досуг провести приличному человеку! А в баню он и сам нынче не поедет, он теперь знает, кто там под полками у них в районе водится.

После компота хозяин кинулся прямо из коридорчика возле кухни названивать той толстой гадине, с которой столь содержательно провел все выходные. Петрович только вздохнул, услыхав в приоткрытую дверь: «Малкова! У тебя какие планы назавтра? Давай ресторан откроем со сказочными приключениями? Так и назовем «Морока»! Или «Морозка»! Туристов американских привезем! Что они у себя, в глухомани, кроме Хеллоуина видали? Не хочешь?...»

В приоткрытую дверь любопытный Петрович увидел, как Веретенников сел прямо на пол слушая трубку, и жалобно сказал: «Не обижайся, а? Не хочу я с жиру беситься... Малкова...»

«Жениться бы вам, барин, — мудро подумал про себя Петрович. — Глядишь, мороки бы меньше стало! Олигархи они, мля!»

Назавтра он решил приготовить как можно больше фаршированных блинчиков, заметив, что блинчики пришлись как нельзя кстати в завершающийся уик-энд. Петрович ценил свою репутацию и дорожил местом. И какое-то нутряное чутье ему подсказывало, что на этом не «сказочке конец», что завтра эта, с ржавой банкой которая, набегается, а к обеду точно пожрать прискачет...