Назад к романам

Армагеддон N 3

мистический роман

Оглавление:

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ВЫПИСКА
из П Р И К А З А N 0039 от 29/V-43 года.

1. С целью освоения месторождения полиметаллических руд обязать начлага Циферблатова в недельный срок наметить конкретный пункт создания ОЛП N 45 для строительства железнодорожной ветки к Подтелкинскому месторождению.

2. Обеспечить в кратчайший срок жилстроительство и прочие хозяйственные мероприятия, связанные с устройством ОЛП N45, как то: постройка хлебопекарнь, бараков, бань, вошебоек и прачешных.
3. Обязать к 5 июня закончить вывозку со строительства вторых путей Забайкальской железной дороги 247 человек; со строительства Горно-Шорской железной дороги 251 человек; со строительства Чуйского и Усинского трактов 61 человек заключенных, намеченных к пересылке. Со строительства железной дороги Волочаевка-Комсомольск, добычи угля на рудниках "Артем" и "Райчиха" вторым этапом расселить в намеченной точке всех заключенных, намеченных к пересылке, согласно списков лагерных комендатур.

4. Силами местного населения обеспечить выпечку хлеба для полного снабжения продпайком заключенных ОЛП N45 вплоть до строительства лагерной пекарни, организовать выпечку хлеба в с. Подтелкино.
5. Начлагу т. Циферблатову в недельный срок дать Сиблагу срочную заявку о немедленной отгрузке до станции Подтелкино потребного количества стройинструментов, материалов и кухонного инвентаря.
6. Начлагу т. Циферблатову в десятидневный срок сформировать комендатуру Отдельного лагерного пункта N 45 (ОЛП N) из штрафников ВОХРа и принять самые решительные меры к установлению строжайшей дисциплины среди военизированной охраны, пресекая грубое обращение и нанесение побоев со стороны охраны заключенным. Одновременно с этим провести работу с руководящим составом о недопустимости панибратских взаимоотношений охраны с заключенными.

* * *

- "Бюро Васютинского РК ВКП(б)... Заявление старшины ВОХРа товарища Поройкова о грубом отношении начлага товарища Циферблатова, капитана внутренней службы... и тэдэ... к заключенным и тэпэ", - глумливо прочел начлаг оглавление заявления, которое Поройков писал всю ночь. Мельком глянув на сидевшего напротив него мрачного Поройкова, капитан Циферблатов процедил сквозь зубы:

- Ну чо, Поройков? Чо молчишь-то? На партсобраниях так он соловушкой разливается! "На комара" я, видите ли, поставил кого-то... не того. Он ведь лучше меня знает, кого мне "на комара" ставить, а кого за ноги подвешивать. Откуда только ты взялся на мою голову? Такой весь из себя... партийный!

Старшина Поройков продолжал молча изучать выцветший плакат с предвоенными показателями лагеря. Плакат третий год висел под портретом Сталина прямо за сгорбленной спиной начлага и осточертел Поройкову еще до войны. По состоянию на 1-е января 1941 года для контингента в лагере располагалось 16 жилых бараков для размещения заключенных, вместимостью 300 человек; пищеблоком на 2500 человек; баней с пропускной способностью 25 человек в час; больницей на 50 коек; домами для размещения административно-технического персонала из числа вольнонаемных и рядом административных учреждений, в одном из которых Поройкову второй час полоскал мозги товарищ по партии Циферблатов.

Возле чернильницы-непроливашки, нежно обнимаемой здоровым деревянным медведем, резко зазвонил телефон. С явным недовольством Циферблатов перевел взгляд с Поройкова на портрет трех источников, трех составных частей, висевший в простенке между распахнутыми за спиной старшины окнами. Тяжело вздохнув, комендант поднес эбонитовую трубку к уху.

Поройков тоже вздохнул. Справедливо полагая, что на Циферблатова кто-то опять наорет по телефону в свете его партийного выступления, он с тоской подумал, что может прокантоваться здесь до самого вечера. А Пальма так и будет сидеть в сарайке, не кормленная с утра. И от чужого Пальма ни за что жрачку не возьмет. Так и будет сидеть, сидеть. Потом ляжет и будет ждать его... Ждать. Воды в поилке у нее было мало, вода с утра уже была теплая, со слюнями и крошками перловой каши. Дерьмо, а не вода. А он будет сидеть у коменданта, и слушать эту херню. До ночи. А может и вообще всю ночь...

- Питали мы их по нормам, товарищ Восьмичастный! Так им скажите! - раздраженно крикнул в трубку Циферблатов, с нескрываемой ненавистью взглянув на Поройкова поверх очков. - Хлеб, рыба, вода и крупа. Все по нормам! А у этой публики вообще такая практика. Когда их спрашивают, что они получали в дороге, так они ведь всегда врут, будто им в дороге ничего не давали. Мы их как принимали по количеству из вагонов, так и сдали в Александро-Ваховскую, потому что у каждого 20 фамилий. Делаем перекличку по этапным спискам, а такой фамилии нет. Составляем другие списки, так они приходят в комендатуру уже с новыми фамилиями. Им в вагонах делать не хер, они в карты режутся и фамилии себе придумывают. Ленинградские партии всегда имеют дела-формуляры, с питерцами всегда полный порядок. А с Московскими говнюками - ни одной фамилии правильной никогда не было. Даже акта при побеге составить нельзя, фамилия-то бегунца неизвестна. Вот и отдал приказ по законам военного времени - стрелять эту бесфамильную заразу, как в фортку сунутся. Мы эту срань в Александро-Вахово принимали не по фамилиям, а по головам, по количеству. Так и сдали. А уж кого - пускай тамошняя комендатура разбирается. Чего они к нам-то цепляются? Сейчас всех собак на нас повесят!

Трубка что-то пробубнила на гневную речь Циферблатова, продолжавшего буровить Поройкова взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. От резкого солнечного света, бившего в распахнутые окна комендатуры, глаза Циферблатова казались совершенно желтыми. Поройков зябко повел плечами и в который раз принялся сосредоточенно изучать показатели удобств для размещаемого контингента.

- Получил я уже выписку из приказа, товарищ Восьмичастный! Вопрос о подготовке ОЛП N45 поставлен в приказе во всей широте. Так что не волнуйтесь, к зиме все будет готово, - упокоил трубку Циферблатов. - Да-да! Поройков его фамилия! Здесь он, у меня сидит. Я тоже так думаю, товарищ Восьмичастный. Пускай проявит организаторские способности, раз такой смышленый. Землянки и утепленные шалаши к сентябрю будут готовы. Инженеров отконвоируем с Сорского молибденового комбината со статьями 54-1а, 10 и 11 украинского УК, дополнительно всю нашу статью 58-10 выберем... У меня еще эстонцев и немцев много, мне столько не надо. Вот пускай и развиваются националистически на свежем воздухе, правда? Конечно, товарищ Восьмичастный! Вам так же!

Циферблатов аккуратно положил трубку на аппарат и вытер вспотевшую лысину большим носовиком, вышитым гладью арестантками БУРа - барака усиленного режима. С тяжелыми мыслями Поройков ждал решения своей участи. Дернуло же его о систематическом избиении контингента вопрос на партактиве поднять... Из-за мамки ведь поднял. Мать-то шибко верующая всю дорогу была, хотя саму столько жизнь била, что давно можно было во всем разувериться. Все за бога цепляется, глупая баба, а чем он ей помог? В каждом письме просит никого не бить, пожалеть судьбою обиженных... Дура.

- Дернуло же тебя, Поройков, об этих зэках вопрос на партактиве поднять! - зло откликнулся на его мысли Циферблатов. - Чуть ведь не испортил мне все! А если бы я выложил загашники, которые на тебя собрал? Чистеньким решил в ВОХРе служить? Да я давно бы тебя в штрафбат отправил, но у нас некомплект стрелкового состава 34 человека. Только потому и терплю все твои родимые пятна капитализма. Со скрипом терплю! А если бы я на партактиве вот этим козырнул? Что вылупился? Не ожидал?

Поройков действительно не ожидал увидеть в руках Циферблатова это письмо. Письмо пожелтело, края измахрились. Чувствуется, Циферблатов давно таскал его в кармане гимнастерки. "Что же ты, Мария Спиридоновна? - тоскливо подумал Поройков о почтальонше, всегда казавшейся ему такой порядочной. - Что же ты продала-то меня, как падла? Как же теперь эти попы будут письма своим попёнкам слать?"

- Тебя не почтальонка продала, не боись, - со смешком перебил его невеселые размышления комендант. - В Мариинске на сортировке вашу цидулку выудили. Все знают, что наш контингент лишен переписки на три года! Кому здесь в Москву-то писать, сам подумай башкой. Чукчам или корякам? Они, поди, и писать-то не умеют. От штрафбата твою поганую шкуру, дорогой партийный товарищ Поройков, спасло только то обстоятельство, что все, кто поповское письмо читал, с хохоту животики надорвали. Насмешили вы всех с этим исусиком до колик!

"Дорогие мои, любимые Таня и крошки мои Боренька, Ляленька, Танюша и Алик! Истерзался душевной болью, не имея от вас никаких известий. Измучился и утомился тревогой о вас. Сейчас работаю физически, тяну копер среди удивительно красивого леса. Свистят красногрудые птички, щелкают соловьи, много замечательно красивых цветов. Тоска моя растет о вас, любимые, очень тоскую и без дорогого для меня дела. Не знаю, увижу ли тебя, Таня, будет ли это счастье. Сменяется здесь погода часто: то жаркий весенний день, то снежная буря. Третьего дня целый день шел снег, разводили костер, а птички грелись вместе с нами у него и садились к нам на руки. Сегодня я видел черного, похожего на ласку зверька, появились большие желтые бабочки и махаоны. Еще хочу тебя, Таня, успокоить. Кормят здесь на удивление вкусно и питательно. Каши замечательные, супы и даже макароны с тушенкой. Родимые, дорогие мои, многое бы я дал, чтобы хоть один раз взглянуть на вас. Живу надеждой свидеться с вами. Всем передавайте мой привет и мою любовь. Горячую благодарность мою передай Марье Христиановне. Храни вас Господь. Твой С. С. Привет твоей маме".

- Из-за этого письма, Поройков, надо мною даже в Новосибирске теперь смеются, - почти добродушно заметил Циферблатов, растирая виски. - На совещаниях комендантов так и спрашивают: "Вы тот самый Циферблатов, который попов макаронами кормит? Ну, и дальновидный же ты хмырь, Циферблатов!" Все ржут. Весело всем... Знали бы, с какими идиотами в ВОХРе здесь веселиться приходится... Короче, вали-ка ты, поповский обожатель, в Подтелкино! Сам ведь, вроде, из тех мест будешь? Вот и вали в ОЛП N45 с подконвойными... Нам здесь вдвоем не ужиться, Поройков. Суку свою забирай и вали. Давай-давай! На сборы - два часа! В дорогу!

В ДОРОГУ!

— Товарищ Циферблатов! Не могу я... И вообще не положено... без напарника... До Владивостока еще, — ныл мужик неопределенного возраста и ничем не примечательной наружности в форме проводника Российских железных дорог. Ныл он, похоже, уже давно, поэтому сидевший напротив него плотный жизнерадостный начальник смены начинал терять терпение.

— И кто туды поедет-то — из Калининграда во Владивосток? На кой хрен туды ехать кому-то, да еще в прицепном вагоне? После начала отопительного сезона, а? В этом Приморье ведь опять, поди, нет ни тепла, ни электричества... Нет, не могу я, товарищ Циферблатов! Опять без премии в пустом вагоне тащиться, — бубнил проводник, тиская фуражку.

— А вот здесь ты не прав, Петрович. Одно купе уже продано. Два пассажира едут, но взяли целое купе, просили никого не подсаживать.

— Опять двадцать пять! Они же точно педики! И зачем им только билеты продают! — взвыл Петрович.

— Тебе чего, Петрович, завидно? Может, люди культурно ездить любят! Без всяких рож, вроде твоей!

— Кто культурно любит, тот "Аэрофлотом" летает, а не пилит в прицепном вагоне через всю страну!

— А мне вообще фиолетово... эти твои рассуждения! Поедешь — и все дела! Привык он, понимаешь, через Мамоново по всей Польше кататься! Не все коту масленица. Слышал такую поговорку? Одно купе у тебя уже есть, и сколько еще у нас купе в вагоне, мы с тобой, Петрович, хорошо знаем. Вагон будем цеплять к маршрутам, пользующимся спросом у нашего с тобой, Петрович, населения. Бригадиры тебя, зараза, проверять будут, я по линии передам. Прикинь, какую денежку за один рейс нагребешь, чудак-человек! Потом на польской железке королем прокатишься! Не забудь — сорок процентов! На Горьковской дороге давно уже пятьдесят пять и два бригадиру! С тобой как с человеком говорю, гамадрил! Собирай манатки и брысь в вагон! Я еще разберусь, почему это ты вдруг "не можешь"!

— А чо сразу орать-то?

— Сразу? Я время засекал! Ты мне тридцать семь минут мозги компостируешь! Если мне все так начнут, у меня от мозгов хрен сушеный останется! - заорал Циферблатов.

Проводник, продолжая вертеть в руках фуражку, безучастно изучал глянцевый рекламный плакат Калиниградской железки, висевший за спиной начальника смены, наискосок от портрета гаранта Конституции. Все эти областные дырки и полустанки были изъезжены Петровичем до кровавых мозолей. Черняховск, до 1946 года Инстербург... С остатками двух замков XIV века... И никто ведь не спросит, что у него, может, дома Кирюша сидит второй день не кормленный. Ничего не меняется, всем с прибором на личные проблемы поездного состава. Светлогорск, до 1946 года Раушен... Климатический и бальнеогрязевой курорт федерального значения... Уникальная дендрариумная коллекция... Зимой-то, конечно, повсюду хреново, даже в бывшей Европе. Но тащиться отсюда во Владивосток... Может, сразу в Ладушкин рвануть, до 1946 года Людвигсорт, с крупнейшей психиатрической лечебницей бывшей Восточной Пруссии? Или у него уже шиза на роже нарисована, что его так послать можно? Главное, легко! Катись-ка, Петрович, отсель... хоть во Владивосток!

- Петрович, мне с начальником службы управления персоналом Вербицким срочно на курсы ехать надо, менеджмент по кадрам изучать, - на тон ниже, почти просительно сказал проводнику Циферблатов. - Опять последние мозги засрут "психологической мотивацией"... Слухи ходят, что начальника службы перевозок Чернышова на повышение двинут, а меня на его место прочат. Так что, Петрович, выручишь, я тебя тоже не забуду. Хотя с такими кадрами, как ты... Пистолеты выдавать надо! Тогда у вас хоть какая-то мотивация будет, хоть какой-то начнется менеджмент...

Циферблатов резко прервал свою программную речь прямо на полуслове и уставился в окно. На перроне возле вагонов разгоралась толкучка и суета. Все было, как обычно, приподнимать зад и пристально рассматривать было абсолютно нечего. Со второго пути отходил состав "Калининград—Киев". Ну, припозднилась бригада чуток, подала вагончики к перрончику за семь минут до отправления. Не нарочно это и сделали, но насколько же смешно было наблюдать, как бешено, распихивая друг друга локтями, от вагона к вагону носились вспаренные хохлы. Вообще, хохлы всегда такие — горластые, наглые, развязные, им хоть за двадцать минут состав подай — такое перед отправлением устроят, что таких и в самом деле только с пистолетом надо по местам рассаживать. Возле восьмого вагона с флажком вальяжно нарисовался давний приятель Петровича — Ленька Тельнов. Вот кому везло, так это Леньке! Третий год он катался с самыми отвязными бабами участка в одной бригаде. Понятно, что Ленькина морда заранее лучилась радостью встречи с новыми людьми. Взмыленные пассажиры, глядя на него, глупо радовались чему-то, наверно полагая, что Леньке начальство приказало им теперь так улыбаться в рамках менеджмента по кадрам. Человеку всегда верится в лучшее. И Петрович с ехидцей представил себе, как Ленька еще в санитарной зоне по старой привычке закозлит титан, туалеты так и не отопрет, а сам засядет играть в карты на раздевание с напарницей Наташкой Плотниковой. Добро пожаловать в ОАО РЖД!

Сколько Петрович не просил по старой дружбе Циферблатова послать его в нормальный рейс, в смысле, с нормальными бабами — так от него дождешься, как же! Так пошлет, как сейчас послал. А много ли он хотел в жизни? Сущие пустяки! Сделать петельку по Балтийской Косе от Рябиновки до Чкаловска с нормальной веселой бабой без предрассудков и комплексов... Вона, как самого-то начальничка какую-то на пассажирку растащило! Мог бы хоть раз войти в положение.

Циферблатов даже привстал с места, вылупившись на молодую бабу, слонявшуюся по перрону. Странно, но она шла навстречу толпе от головы состава. Лицо Циферблатова покрылось багровыми пятнами, заострившийся нос стал похож на клюв, а глаза засветились желтоватым светом. Такую мощную стойку товарищ Циферблатов не делал даже на Стеллу Леопольдовну из второй кассы дальнего следования, с которой, по слухам, у него было много чего из общего.

Перрон бурлил последней, судорожной волной посадки. Людской поток вертел и швырял женщину из стороны в сторону, и на ее лице уже было написано отчаяние, будто она собиралась заплакать. Никаких вещей при себе у нее не было. На женщине была надета расстегнутая короткая дубленка с откинутым капюшоном. Из остальной одежки Петрович с интересом отметил на гражданке черные брюки и такой же черный, немаркий свитерок. Она растерянно осматривалась, оглядывалась вокруг, и взгляд ее испуганно скользил по лицам людей, по тележкам носильщиков... Она будто никак не могла ни на чем остановиться этим своим потерянным взглядом.

Перед большим окном начальника смены Циферблатова пассажирка остановилась так неожиданно, что тот в испуге отпрянул от окна. С печалью осеннего увядания Петрович отметил, что у стройного когда-то Циферблатова уже начинает расти горб. Как говорится, все там будем, а вот, подишь ты, все еще на молоденьких тянет.

С недоумением гражданка вглядывалась в свое собственное отражение в тонированном стекле окна, прикоснулась к светлым, до белизны протравленным кудряшкам, левой рукой осторожно потрогала грудь, обтянутую свитером, а правой вдруг вытащила из кармана паспорт.

Такого изумления, с каким гражданка вглядывалась в собственный паспорт ни Циферблатов, ни Петрович не видели, даже когда снимали с рейсов из Прибалтики вусмерть пьяных латышей. Почему-то, как латыши напьются, так им обязательно ехать куда-то надо, но как только проспятся и обнаружат себя в Калининграде, так права качать начинают! Матерятся, главное, поголовно все по-русски! Руками машут, слюной брызгают! Опять их мигранты-оккупанты зверски напоили и разлучили с Отчизной! Ага, воронку им вставляли! Насильно в литовскую железку впихивали... Вот литовцы — те просто молодцы! И пьют на свои, и еще дома сидят при этом!

В раздумьях о странностях психологической мотивации поведения на железнодорожном транспорте народов Прибалтики Петрович машинально наблюдал, как белобрысая девица скрупулезно сравнивает свое отражение с фоткой. Для пущей уверенности она ущипнула себя за пухлую розовую щечку и тут же сморщилась от боли. С типичной бабской мотивацией, не поддающейся никакому разумному менеджменту, девушка в отчаянии всхлипнула и, безвольно понурившись, медленно побрела к главному входу в здание вокзала. Петрович мысленно представил, что там за фотку могли налепить в паспорт этой дурочке завистливые суки из паспортного стола.

В нахлынувших воспоминаниях о различных суках, встреченных по долгу службы в поездах дальнего следования, проводник не сразу заметил еще более странную психологическую мотивацию начальника смены. Цифербатов пристально глядел гражданке вслед, что дня него было не характерно. Балагур и матерщинник, он обязательно должен был хоть что-нибудь сказать о ней, хотя бы о ногах или фигуре вообще. Петрович-то смотрел просто так, за компанию. А ведь Циферблатов даже привстал со стула и к окну подскочил, чтобы лучше ее рассмотреть. И, что удивительно, промолчал.

Гражданка за окном все брела и брела, шаркая ногами, цепляя каблуками швы между тротуарными плитами. Абсолютно в ней нечего было рассматривать, особенно сзади. И Петрович удивился про себя тому, как внезапно помрачнел товарищ Циферблатов, а на его всегда самодовольной и безмятежной физиономии впервые появилась глубокая озабоченность. Он быстро отыскал на столе среди бумаг телефонную книжку и, не поднимая глаз, сказал усталым осевшим голосом подчиненному:

— Давай, Петрович, не выё...ся, принимай вагон и вали туда, куда пошлет партия! Появится напарник — пришлю хоть на вертолете! Не будет — так перетопчешься, не впервой! Чо ты целку-то из себя корчишь?

Проводник только вздохнул. Он встал, надел фуражку и без слов направился к выходу. Когда товарищ Циферблатов, под чутким руководством которого он работал уже восемнадцатый год, вспоминал про целок, полемика с ним представлялась бессмысленной. Тем более что Циферблатов уже просил соединить его по телефону с каким-то господином Восьмичастным.

Ну, так. На Владивосток составы всегда через Москву идут. В принципе можно Кирюшу будет московским перекупщикам толкнуть. Четверть цены сразу придется скинуть. А что теперь делать? Ох, Кирюша, милый Кирюшенька... Никакого выхода товарищ Циферблатов не оставил. Нету у него такой психологической мотивации с развитого социализма. В принципе, мыши для Кирюши на одну ночь до Москвы у Петровича были в наличии, хотя в рейс можно было бы взять еще.

Выйдя в коридор, Петрович сунулся было к телефону в диспетчерской: не козел же он с родного телефона по межгороду перекупщикам звонить. Он поднял трубку, но телефон был запараллелен на товарища Циферблатова, и Петрович по старой привычке внимательно дослушал фразу, сказанную начальником, которая ему пока была совершенно без надобности: "Ладно, прямо там и встретимся, один уже здесь, тот, молодой, Флик, точно он, я не мог ошибиться! Хотя он сейчас почему-то... неважно. Да тот самый Флик, которому никогда не везло!.."

ФЛИК

...А Флику никогда не везло. Таким уж он на свет народился. Ровно за три недели до его ожидаемого появления на свет брюхатая им матушка, урожденная Берта Вейде, отправилась с лукошком яиц на рынок за несколько миль от дома. Его отец, рыбак Иоахим Лерк, накануне свел последнюю овечку с родовой мызы папаши Вейде, доставшейся жене в наследство, и продолжал гулять, пропивая вырученные деньги в придорожной таверне с местными шлюхами.

Продав яйца, матушка Лерк почувствовала себя плохо, ровно на половине пути до дома она поняла, что ей уже не дойти. Растирая поясницу, она опустилась на смерзшиеся опавшие листья, сбитые ветром в ворох возле креста на развилке, и, спрятав ледяные ладони с зажатыми монетками за пазуху, стала засыпать, предав свою душу Заступнице Небесной. Последние мысли ее были, конечно, об отчаянно пинавшемся в ее чреве младенчике. Проваливаясь в сон, Берта клятвенно пообещала Спасителю, что, если все обойдется, она воспитает ребенка в страхе божьем и заповедует служить Приврату Господнему по примеру родного дяди Ганса Вейде.

Ее подобрали мызники, возвращавшиеся поздно ночью с рынка, поскольку ночевка даже в пригороде стоила немало. В чужом доме, когда ее стали оттирать в холодных сенях, у нее отошли воды, и крошечный, синий Флик родился прямо на земляном полу возле чердачной лестницы и деревянных ларей с мукой.

А в ту же ночь насмерть замерз папаша Лерк, выйдя под самое утро отлить. То ли с ним случился удар с перепою, то ли он просто заснул, с натугой ожидая облегчения. Его нашли только утром со спущенными штанами на заднем дворе кабака.

Так Флик потерял отца, не успев появиться на свет.

Мать и сын жили скромно и скудно, неприметной жизнью приходских нищих. Ничем особым с раннего детства Флик не выделялся, кроме тихого послушного нрава и какой-то странной тяги к огню. Вместо того чтобы бегать с соседскими ребятишками по прибрежной косе с самодельными вертушками в руках, он мог часами сидеть у чугунной вьюшки и заглядывать в щели старой каменки с облупившимися изразцами, где плясали и пели свою дикую песню радостные языки пламени.

Впрочем, матушка не обращала внимания на странную привязанность сына к огню. Ей самой нравилось сидеть рядом с Фликом у печки с неизменным вязанием в руках. Застудив ноги при его рождении, она не могла самостоятельно дойти даже до церкви ранней весной и поздней осенью. И с семи лет Флик, усадив матушку в тележку на трех колесах, таскал ее на себе к воскресной службе и праздничным бдениям. Долгие годы все мызы прибрежной косы встречали весну и провожали лето, глядя, как маленький Флик тянет тележку с богобоязненной матушкой Лерк к обедне.

Зимой Флик появлялся в церкви один — худой и изможденный. Поэтому и во время Великого поста добрые соседки совали ему тонкие ломти солонины, куски вареной трески, завернутые в пресные лепешки. А весной мужчины снимали матушку с тележки и заносили ее на первую скамью, усаживая рядом с семейством богатого бакалейщика и бургомистра, чьи жены тихонько передавали ей несколько монет в подаяние. Матушка кланялась соседям головой в накрахмаленном чепце, пытаясь отблагодарить их двумя фигурками делфтского голубого фарфора, которые торопливо начинала распутывать из узелка. Бакалейщица и бурмистерша с удовольствием их разглядывали, восхищались тонкой работой, но каждый раз возвращали игрушки назад бережно подхватывающей свое сокровище матушке. Священник сам выносил матушке молитвенник и говорил прихожанам, собравшимся к службе: "Ну что ж, дети мои! Весна пришла — семейство Лерк вновь с нами! Возблагодарим Господа нашего за то, что опять дал из милостей своих пережить трудную зиму! Двенадцатый псалом, дети мои!.."

Из церкви матушку приходилось тащить в гору. На обратном пути Флик старался устроить из хозяйственных соображений над осями тележки куски выброшенного морем топляка, поэтому церковный староста заранее договаривался с мужчинами покрепче, чтобы те помогли маленькому Флику дотащить груженую тележку и матушку, растроганно певшую псалмы всю дорогу до их домика с продавленной ветрами и временем черепицей.

А у Флика долго стояли перед глазами огни церковного аналоя. В надтреснутом голосе матушки он продолжал слышать стройный церковный хор, зачарованно глядя на мерцающие свечные огоньки...

ВСТРЕЧА

...Зачарованно глядя на мерцающие огоньки неоновых вывесок бутиков и закусочных огромного фойе вокзала, странная пассажирка неожиданно столкнулась с высоким плотным мужиком в кожаной косухе. Она прижалась к колонне, пытаясь дать ему проход, но мужик схватил ее за откинутый капюшон и поволок за собой в зал ожидания. На ходу он что-то зло ей выговаривал, а женщина растерянно семенила за ним, стараясь не отставать от его стремительного продвижения к пустому углу зала с пластиковыми креслами. У окружающих складывалось впечатление, что гражданка явно в чем-то провинилась перед мужчиной, поскольку не отпиралась от его ругани, только терла глаза с предательски покрасневшими веками. На ходу она пыталась ухватить его, как родного, за рукав и, давясь слезами, в чем-то оправдывалась. Вид у обоих был крайне обескураженный.

— Флик! Как ты мог? Как ты мог такое с нами учудить? Все время от тебя одни пакости! — в сердцах шипел мужик, с силой перехватывая ее с капюшона под руку так, что белокурые кудряшки взвивались невесомым облаком.

Женщина, глотая слезы, срывающимся голосом громко шептала, размахивая свободной рукой:

— Я не знаю, как это вышло! Не знаю! И по паспорту, главное, все точно получается! Ты же дольше здесь, так объясни, почему так?..

Последнее слово она произнесла почти с мукой, по-женски вложив в крошечную частицу "так" столько горького подтекста, что у мужчины резко опустились плечи. Но как только он глянул на ее хорошенькое личико в пепельных кудряшках, его обуяло необъяснимое негодование.

— "Та-ак!", — издевательски передразнил он ее. — А чо тут объяснять-то? Дерьмо оно всегда дерьмом и плавает! Ты вспомни, куда мы заплыли из-за тебя в прошлый раз, сволочь! И еще, главное, перед этим самым венцом всему делу, помнишь, как ты рыбу на берегу жрал и чо говорил при этом? Ну-ка, вспомни! "Люблю я, — говорит, — рыбок сам кушать, а не когда они меня едят!" Не мотай головой, я все помню! Вот тебе за все это и вышло... Что теперь Седой скажет?

— Погоди, ты разве не с ним, разве он не с тобой? — встревожено вскрикнула женщина, резко выдернув из лапы мужчины свой локоток. — Ты что, до сих пор его не нашел? Чем ты тут вообще занимался?

— Ну, я... Мы ни разу с ним не встречались, — оправдываясь, ответил мужчина. — В принципе это правильно. Субординация там... Конспирация... Но как ты... Куда вот теперь с тобой, а? Ведь знал же, куда шел и на что!

— Не кричи на меня!

— Не кричи на него... на нее... Тьфу!

— Умоляю, Грег! - сквозь слезы простонала женщина, типичным бабьим жестом прижимая руки к груди.

— Умоляет он, блин, она умоляет! - окончательно расстроился мужчина. Растирая виски, он машинально пробормотал: — Я теперь не Грег, а Григорий Павлович Ямщиков.

— Фликовенко Марина Викторовна, — понуро представилась женщина.

— Погоди-погоди, с этим потом разберемся... У тебя должна быть последняя мысль, послание, с каким тебя направили. Давай скорее, соображай, иначе сейчас все забудешь! - зашипел на нее мужик. Ухватив женщину за плечи, он вновь хорошенько встряхнул ее, стараясь направить ее мыслительный процесс в нужное русло.

— Сейчас... Да! Нет... А! — зашебутилась в его лапах растрепанная гражданка. Под колючим взглядом Григория Павловича она все-таки внутренне собралась и продолжила уже более осмысленно, почти по-военному: — Я перерождаюсь на земле, где последний раз было это, потом встречаюсь с вами и иду к восьмой части. В леса, место мне показали... Там еще гора, елки большие кругом... Огромные елки!

— Елки-палки! А координаты? Место-то хоть как называется? — перебил ее Ямщиков, дополнительно встряхивая для верности.

— Не знаю... Идти надо вот туда, — неопределенно махнула всклокоченной головой женщина куда-то на восток.

— Ты чо? Это ведь тебе не Герцогство Миланское, которое "вот туда" поперек за три дня пешим порядком пройти можно!

— А что это? Разве это не Пруссия? И я тоже удивляюсь, что это у меня немецкий не включается...

— Была Пруссия, да сплыла. А машешь ты башкой в сторону матушки-России... Она там вся, как раз в той стороне.

— Ой! Грег, у них там назначено время! Я вспомнила! Через двадцать три дня! В этот момент что-то там такое будет на небе... Мне показали такое большое и непонятное... И неразлучникам тоже надо там быть с каким-то странным мужиком, чтобы встретить и реинкарнировать своего Хозяина из... из глаза... Такой глаз на ножке... в голове!

— Бред какой-то. Нет, почему это тебе, главное, что-то показали, отлично зная... ведь ты же... Прости меня, Флик, но с умищем-то ты никогда не дружил. Как теперь туда добираться? — в полном недоумении оборвал ее Ямщиков.

— Сам-то уже, конечно, забыл, но там ведь не говорят нашим малоинформативным языком, я изо всех сил пытаюсь перевести в наш формат, но часть информации безвозвратно утрачивается, — намеренно безразличным тоном сказала Марина Викторовна, вытирая рукавом катившиеся по щекам слезы.

— Ага, как чукча: что вижу, то пою, — зло подколол ее Ямщиков, намеренно не глядя на залитое слезами лицо попутчицы.

— Ты про чукчу просто так сказал? — с надеждой встрепенулась женщина, растирая глаза. — В первые часы случайного никто не говорит...

— Так... — раздраженно присвистнул мужик, играя молнией на косухе. — Значит, они в своем стиле чешут. Про чукчу сказал, не подумав. Хрен с ним, с чукчей. Ну, ладно, Флик, успокойся, не реви. О нас что-нибудь сообщали? Когда они нас отпустят?

— А разве тебе ничего не говорили?

— А я помню? Пойдем, сядем. А то стоим посреди зала, как идиоты.

— Знаешь, когда того хитрого мужичка показывали, - присаживаясь на красное пластиковое кресло рядом с Ямщиковым, сказала Марина, - мне показалось, что у него вся рожа... какие-то чукотские... вроде.

— Час от часу не легче. Понятно. Это у них юмор такой. Везде надо искать тонкие ассоциативные связи, как говорил Седой, - почти без злости ответил мужчина. - Ты не сможешь точнее вспомнить, что они сказали о нас?

— Сказали, что если справимся и сможем остаться все трое в живых, то доживем до конца.

— До какого конца? Я с нашими друзьями привык к каждому слову цепляться! - начал закипать Ямщиков.

— Не знаю... — сказала Марина. — Сказали, если выживем, должны все забыть. А как забыть, если я в этой жизни и так ничего не помню? Значит, ты теперь — Гриша...

— Вот только давай без этих бабских штучек, Флик! Ты прямо до жути на бабу становишься похожим! - опять сорвался Ямщиков, брезгливо глядя на уборщицу, разгонявшую по полу шваброй грязную талую воду и тащившую за собой красное ведро на колесиках. - Ключи, мел, четки, ладанки, гвозди у тебя с собой? Что-нибудь новенькое еще дали?

— Ага, еще какую-то карту-схему дали... с красной звездой... У меня тут потайные кармашки, — сказала женщина, неловко пытаясь через узкий ворот свитера засунуть руку себе в бюстгальтер.

— Дай-ка я сам попробую... — нетерпеливо произнес Ямщиков, решительно засовывая в ворот женщины огромную волосатую лапу.

— Гриша, Гришенька, не надо! Ой! — пыталась возразить женщина, отталкивая его ослабевшими руками.

— Флик! Ну, ты даешь! Ты же баба! — сказал оторопевший Ямщиков, нащупав что-то за пазухой у враз сомлевшей Марины Викторовны.

— Совсем совести у народа не стало! Среди белого дня сексом на вокзале занимаются! Другого места найти не могли? — рявкнула вдруг над самым ухом Ямщикова уборщица, с грохотом устанавливая рядом огромное ведро, больше напоминавшее молочную флягу. - Освободите территорию! Немедленно!

— Та що ты цепляешься, мать? Що ты гавкаешь? Бачишь, чоловик к жинке гроши ховает! — пропел присевший напротив жизнерадостный хохол.

С грохотом ведра на колесах, сигналами составов и визгом уборщицы над самым ухом - звуки окружавшей действительно медленно возвращались к Ямщикову. От этого голова не становилась легче, в ней продолжала толчками бить кровь. Он молча поднялся с женщиной, закрывшей ладонями красное от стыда лицо, и, обхватив ее за плечи, повел подальше от гремевшей ведром уборщицы. Бог мой! Флик действительно баба! И с этой бабой надо тащиться через всю страну куда-то в гору... Что скажет Седой, когда их найдет? Так, стоп! Хорош психовать... Раз они на вокзале, значит, добираться надо поездом... На восток! Поезд идет на восток! Точно! На самый Дальний Восток!

— Не реви, Флик! С кем не бывает? Не повезло, конечно. Опять. На платок, вытрись! И с чукчами не грузись пока. Только чукчей нам здесь не хватало. Пошли отсюда, билеты надо брать! — решительно сказал Ямщиков и повел в кассовый зал зарыдавшую в голос женщину.

ПИСЬМО

Только чукчи здесь Поройкову не хватало. Выследил, видно, их с Пальмой у поворота на Верхний Поселок. Щурясь на солнце, Поройков из-за штакетника наблюдал, как чукча подошел к Пальме, караулившей почтальоншу посреди дороги на Нижний Поселок, и что-то спросил у нее на своей тарабарщине. На удивление Пальма не окрысилась, а вполне внятно для узкоглазого гаденыша повернула голову в сторону заброшенной бани, где у поваленного штакетника прятался от ветра Поройков. Чертыхнувшись, старшина вышел из своего укрытия на дорогу.

- Чо тебе надо? - издалека заорал он привязчивому узкоглазому человеку. - Чо ты тащишься за нами?

- Здрастуй! - искренне обрадовался ему чукча. - От развилки на Анкалын по вашему следу иду! Тебя мне надо, парень!

Поройков молча рассматривал молодого, стриженного в кружок паренька в глухом ирыне, подпоясанном ремнем. На ремне у чукчи, кроме короткого ножа, висел полный кисет.

- Закурить дашь? - жадно спросил Поройков.

—

Кури, парень! Я сам пока не курю, для хороших людей ношу, - радушно ответил паренек, подавая кисет.

Со стороны Верхнего Поселка послышался звук громкоговорителя, вывешенного на столбе перед сельсоветом: "От советского Информбюро... В последний час". Поройков непроизвольно напрягся, прислушиваясь к обрывкам фраз. Хорошо, что хоть диктор внутри "лягушки" не был чукчей. Над сопками, покрытым заснеженным лесом, разносился сильный мужской баритон. Внятно, с отличной дикцией, не шепелявя, не проглатывая на местный манер слова, диктор торжественно зачитал: "Сегодня, 9 октября 1943 года, войска 56-й армии выбили врага с северо-западной части Таманского полуострова, завершив тем самым освобождение Северного Кавказа. Новороссийская наступательная операция успешно завершилась!"

Поройков в последний раз глубоко затянулся и с раздражением бросил самокрутку в снег. Отсыпав немного табаку в свой кисет, он вернул кожаный мешочек, благодарно кивнув чукче, внимательно слушавшему радио. Повторного заявления на фронт писать смысла не было. Люди воюют, а он, хуже пса цепного. Доносы на начальство пишет... Если почтальонка так и не выйдет к сельсовету, надо срочно возвращаться назад, иначе до темноты в лагерь не успеть. Возвращаться в потемках Поройков не решался даже с Пальмой. Каждый раз, проходя лесом мимо сопки, к которой зэки ОЛП N45 тянули ветку по насыпи, Поройков испытывал необъяснимый ужас. Будь он собакой, он бы, как Пальма, вздыбил от страха шерсть на загривке и, прижавшись к ноге, плотно поджал хвост под брюхо.

- Ты в газете читал про чукчу-летчика? - простодушно спросил паренек отвернувшегося в сторону Поройкова. - Елков Тимофей Андреевич, а по-нашему - Таграй. Он из поселка Улэн. Служит в 566-м штурмовом авиационном полку 13-й Воздушной Армии. Я все запомнил! В Красной Яранге про него висит вырезка из газеты - "Воздушный каюр"!

Поройков только сплюнул в сторону, с тающей надеждой взглянув в сторону Нижнего Поселка.

- Напрасно ты туда смотришь, парень, письма от вас никто не носит, хе-хе, - догадливо заметил узкоглазый паренек. - И район весь оцеплен, я через Елоховскую Падь к вам добирался. Ты почтальонку не жди, ты мне свое письмо давай!

- Какое письмо, чего ты лепишь? - вскинулся на него Поройков. Губы замерзли после самокрутки, и голос звучал особенно фальшиво. Чукча серьезно смотрел прямо ему в глаза, и Поройкову отчего-то стало нестерпимо стыдно. Он молча полез за пазуху и протянул чукче сложенное треугольником письмо.

- Я отнесу, парень, не переживай! - успокоил его чукча. - Я на пристани его отдам, у нас там матросами чукчи ходят. Ты все написал?

- Все, что видел, написал, - неохотно признался Поройков.

- Место здесь шибко плохое, - заметил паренек, пряча письмо за пазуху. - Старые чукчи, лыгъо равэтлъан, говорили, что здесь в земле страшный дух живет. Вырвется - будет всем баальшой бум! Люди моего варата много поколений приносили жертвы, чтобы его удержать. А вы все делаете, будто нарочно хотите принести совсем другую жертву... Зачем? Сами не знаете, кого пытаетесь пробудить! Валтаканы-землянки свои построили так, будто собираетесь в снах его вызывать. А путь куда строите? Зачем?

- Не знаю, парень, - откровенно признался Поройков. - Думаешь, мне здесь нравится? Люди на фронте воюют, а я... Вроде и дом мой рядом, вон за той сопкой... А что толку? Еще тяжелее на душе. Будто приволок с собой... не только зэков и Пальму. Ноги домой не несут. И в лагерном пункте сплошной бардак ... Головой сообразить не могу, что же там не то? Тебе не понять...

- Где уж мне понять, раз ты не понимаешь, хе-хе! - посмеиваясь, парень снял со спины камусные лыжи. Встав на лыжи, чукча затянул ремешок и сказал, глядя на Пальму: - Собака у тебя шибко хорошая! Умная, хитрая! Она, парень, куда больше тебя в этом понимает. Возвращаться вам надо до ночи. Туда и днем ходить страшно! Я сейчас быстро побегу! Отсюда очень легко убегать, хе-хе.

- Стой! А тебя как зовут? - спохватился Поройков, сообразив, что даже не знает имени паренька, почти мальчишки, которому отдал письмо, текст которого вынашивал в голове больше трех месяцев.

- Васька меня зовут! - ответил чукча, подпрыгивая на лыжах. - Вообще-то я - Идельгет... Но им еще стать надо. Хотя тебя уже при камлании видел! Как ты стоишь, почтальонку ждешь... А она все не идет. Значит, думаю, этот человек написал письмо! Этому человеку есть ход туда, куда Ваську не пускают. Военный человек, поди, лучше Васьки знает, куда письма писать.

Поройкову не хотелось огорчать явно гордого собой, на глазах повеселевшего Ваську, беззаботно острившего лыжи в сторону Еловой Пади. Хотя, если уж этот чукотский шаманенок немного понимал в камлании, мог бы и сам догадаться, что ни хера он толком не знает, кому и куда писать о том, что чувствует кожей. На Поройкова опять нахлынули тяжкие пустые сомнения о правильности своего поступка. Но письмо уже было надежно спрятано у Васьки за пазухой, и Поройков только без слов махнул рукой. Чукча кивнул стриженой головой в ответ и споро покатился в сторону Верхнего поселка. Внезапно, вспомнив что-то очень важное, Поройков заорал ему: "Стой! Стой!" Лыжник остановился, дожидаясь, пока Поройков с Пальмой подбегут ближе к нему.

- А еще?.. - задыхаясь от бега, спросил Поройков. - Что ты еще... про меня видел?

Чукча молчал. И по его затянувшемуся молчанию Поройков сразу понял, что он ответит. Но, слишком долго не подпуская эту мысль близко к сознанию, он еще продолжал надеяться, пока чукча не сказал севшим голосом то, чего больше всего боялся услышать Поройков: "Смерть!" С посеревшим лицом старшина отвернулся от чукчи и, не прощаясь, зашагал к лесу. Пальма, сидевшая поодаль, подошла к чукче, осторожно обнюхала рукав кухлянки. Уклонившись от руки Васьки, потянувшегося потрепать ее за ухом, Пальма, вильнув хвостом, побежала догонять хозяина.

Будто старательно прогоняя какую-то тревожную, испугавшую его мысль, чукча мотнул головой и прошептал себе под нос: "Ну, теперь, Васька, беги! Шибко теперь убегать надо!"

КИРЮША

...Будто старательно прогоняя какую-то тревожную, испугавшую его мысль, Петрович прибавил ходу к мерцавшим невдалеке огонькам железнодорожного переезда. Там, у самой кромки вздымавшихся сквозь редкие сосны дюн, стояли несколько серых кирпичных пятиэтажек железнодорожников. В крайней пятиэтажке Петрович имел приличную двухкомнатную квартиру со всеми удобствами и некоторыми неудобствами в виде гулящих соседок — проводниц, смолоду истрепавшихся на молдавских рейсах. Сдаваться пенсии без боя соседки Петровича не собирались. Слухи об их славных битвах с увяданием осени и метелью зимы, с непременным участием поездных электриков, путевых проходчиков, бригадиров состав и нарядов милиции - доходили даже до заместителя начальника дороги по безопасности и режиму Полковникова. Поэтому пятиэтажка Петровича носила на железке собственное громкое имя - "Молдаванка".

Понимая в глубине души стремление соседок к вечной молодости и активной жизненной позиции, на бытовые условия Петрович, в принципе, не жаловался. Куда больше бабского разгула его доставали приметы рыночных преобразований общества, просачивавшиеся и в их обособленный железнодорожный микрорайон. Единственный продовольственный магазин в районе приватизировал бессовестный армянин с темным прошлым. Разумеется, появился он не один, а с черной тучей родственников и земляков, доставлявших куда больше беспокойства, чем все проводницы, побывавшие в Молдавии. Цены армянин заворачивал отнюдь не божеские, хотя, практически не смолкая, орал на продавщиц из подсобки: "Рая, богом клянусь, уволю к чертовой матери!"

Быстро поднявшись по лестнице, отпихнув ногой соседскую кошку, нагло обосновавшуюся на его коврике, Петрович с тревогой открыл дверь, мучимый дурными предчувствиями. В квартире было тихо. Тикал будильник, ровно гудели два холодильника, попискивали в большой клетке пухлые белые мыши. Не разуваясь, Петрович заглянул в гостиную и тут же успокоился. Кирюша спал у теплой батареи на пуховой подстилке, засунув по своей милой привычке кончик хвоста в приоткрытую пасть с желтой окантовкой. Петрович в умилении присел у дверного косяка, Кирюша поднял на него головку, посмотрел своими проникновенными желтыми глазками, и в голове Петровича тут же появилась многоплановая мысль: "Напрасно перессался, приятель. Все о`кей! Хочу жрать — неси пискунов!"

— Сейчас-сейчас, Кирюшенька! — радостно заверещал Петрович, скидывая ботинки. — Сейчас, родной, все мигом устроим — и постельку, и чаек! Минутку обождать придется!..

Нельзя сейчас было уезжать Петровичу, никак нельзя. Рейс этот в прицепном вагоне и сам по себе был не карамелькой в сиропе. Если хотя бы недели на три раньше, черт с ним, с Новым годом. А тут только встретили Новый год, Рождество с Кирюшей отметили по-домашнему, в узком кругу. Сволочи! И кому такая подлая мысль в голову стукнула? Ну, ладно бы перед Новым годом пустили бы этот вагон, пока народ к празднику торопился! В мертвый железнодорожный сезон Петрович расценил прицепку вагона исключительно в качестве персонального издевательства в русле нынешних экономических реформ и бандитской перестройки всего общества.

Глянув, как наивно и доверчиво Кирюша трется о сумку с пищавшими в истерике мышами, Петрович почувствовал, что ненавидит товарища Циферблатова лютой ненавистью. Нет, строить из себя целку Петрович вовсе не собирался. Он собирался устроить товарищу Циферблатову полную структурную перестройку и персональную административную реформу. Он намеревался устроить начальнику смены такой менеджмент по кадрам, чтобы его потом в локомотивное хозяйство буксы чистить не взяли. За армянина, за Кирюшу, за молдавских прошмандовок — за все сразу!

Кирюша появился у Петровича почти случайно. Но теперь Петрович понимал, что подобных случайностей не бывает, во всем усматривая приметы неизбежного и счастливого пересечения их судеб.

Со знакомым матросом сухогруза "Композитор Чайковский", Анатолием Торсуковым, они втихушку делали небольшой бизнес. Анатолий приносил в уединенное жилище Петровича разную экзотическую живность, которую они потом выгодно продавали зажравшимся соотечественникам. К себе домой Торсуков тащить эту пакость никак не мог, проживая на одной жилплощади с тещей, имевшей склочный и придирчивый характер. Вполне возможно, что этот бизнес он навязал Петровичу вовсе не из здорового стремления к наживе, а из мелочной зависти к личной свободе приятеля.

Сколько всякой мрази за два года не обреталось временно у Петровича на Молдаванке!.. Одни обезьяны чего стоили! Макаки-сраки дико орали с наступлением сумерек и от каждого паровозного гудка, доносившегося с переезда. Слава богу, все соседи думали при этом не на Петровича, а на пьющих соседок, весело отмечавших каждый рейс. Дружный мат и визг их пьяных компаний тут же подхватывали попугаи. Поэтому пернатый товар приходилось реализовывать через посредников, значительно теряя в деньгах. Иметь дело с покупателями напрямую - компаньоны опасались. Анатолию пришлось не только вернуть деньги, но и оплатить солидный моральный ущерб знакомой, нанесенный ей роскошным белым какаду, в первый же день обложившим хозяйку трехэтажным матом при посторонних свидетелях.

Упрятать себя за решетку попугаи не давали: целыми днями они летали по квартире и орали голосами молдавских проводниц всякие гадости, прицельно засирая сверху всю мебель, вплоть до плафонов люстры. При попугаях Петрович жил как в музее, застилая все целлофаном и старыми простынями. Наскучавшись без впечатлений, эти пернатые говорилки подслушивали телефонные разговоры Петровича. Звонили ему в основном с работы, и от скабрезностей летающих сквернословов Петровичу приходилось зажимать трубку ладонью. Ни одной минуты при этих тварях он не чувствовал домашнего покоя и уюта. С ними приходилось быть все время настороже. Попугаи легко перенимали и начальственную манеру общения товарища Циферблатова. Даже в туалете Петрович вздрагивал от бесцеремонного стука клювом и до боли родного голоса: "Слышь, Петрович! Ты из себя целку-то не строй!"

После двух крокодильчиков и какой-то бегающей кусачей гадины, постоянно менявшей цвет, Петрович окончательно понял, что к любителям живой природы он не относится. Однако разорвать партнерские отношения с Торсуковым оказалось не так-то просто, Анатолию надо было срочно уходить в рейс. И протиснувшись все-таки в квартиру, когда Петрович упорно не хотел открывать ему дверь, он с некоторой неохотой снял с шеи огромного пятнистого удава.

- От сердца отрываю, Петрович! - с искренней болью в голосе сказал Петровичу Анатолий. - Не могу его продать, а держать мне его негде. Теща, сука старая, его на днях чуть не ошпарила. Выручи, будь другом!

Петрович вспомнил любимую присказку поездного электрика Миши Поленюка: "Будь другом! Посри кругом!" Вот так и надо было раз и навсегда послать тогда Анатолия за все перенесенные из-за попугаев страдания. Да любой на месте Петровича ответил бы Анатолию, притащившемуся, на ночь глядя, с огромным пятнистым удавом - с житейской мудростью Миши Поленюка. Понятно, почему Анатолий приперся с удавом не к Поленюку, а к Петровичу.

Удав оказался на редкость спокойным и задумчивым. Наверно переживал разлуку с родиной. Из общего знакомства с фауной планеты, Петрович твердо знал, что удавы не кричат голосом Циферблатова, не визжат без конца одну и ту же песню "Виновата ли я" и не стучат клювом в стенку соседям. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Петрович, пересилив себя, согласился взять удава на неопределенное время.

Удава Торсуков назвал Кирюшей, и Петрович с ним вполне согласился, до такой степени умильной зверушкой он показался после попугаев и макак. Кирюша быстро привык к Петровичу. Он встречал его у дверей, ласково обвивая ноги, тычась плоской головой в сумку с мышами. А с виду никак не подумаешь, что такая тварь что-то может соображать! Втайне Петрович ни за что не хотел теперь с ним разлучаться.

Кирюша целыми днями спал на подстилке у батареи и как-то особенно деликатно кушал хомячков и морских свинок, которых Петрович приносил ему из зоомагазина. Покупать у детей на рынке эту живность Петрович побаивался. Базарные дети были до ужаса наглыми. Издалека узнавая Петровича, они не давали ему проходу, набрасываясь с фамильярными попугайскими криками: "Купи дядя хомячка!". Цены базарные племянники заворачивали чище армянских. При этом они точно кормили своих хомяков какой-то химической гадостью, поскольку хомяки у них плодились как тараканы.

Хотя Анатолий кричал через дверь, что после макак Петровичу будет с Кирюшей рай земной, но кто же такому поверит, не попробовав? А теперь проводник радостно мчался домой после каждого короткого рейса по Балтийской Косе, желая только одного — увидеть милого Кирюшу, который будет тереться о его ноги плоской пятнистой головкой. Ночью Кирюша сворачивался в ногах у Петровича под одеялом. Кто бы мог подумать, что пятнистая кожа холоднокровного удавчика такая мягкая на ощупь! И как приятно касаться ее голыми пятками под теплым ватным одеялом! Петрович знал, что Кирюше тоже было неплохо у него, ему даже иногда казалось, что если бы тот только мог, он бы непременно мурлыкал ему, Петровичу, под его ватным одеялом.

Как же теперь он будет спать без Кирюши, трясясь куда-то через всю страну в сраном прицепном вагоне? И какие теперь он будет видеть сны?..

Петрович никому не мог бы признаться, но он точно знал, что Кирюша умеет посылать ему в голову телепатические сигналы, из-за которых его сны в последнее время стали красочными и разнообразными.

Ах, эти дивные, сказочные сны! В них Кирюша объяснял Петровичу, что он категорически не согласен с бытующей европейской традицией — считать змею главным воплощением космического зла. И вовсе он не собирался играть основную роль в предстоящей гибели мира. Пусть это и звучало несколько цинично, но он считал, что если миру суждено погибнуть, то он вполне погибнет и без них с Петровичем.

Кирюша рассказывал Петровичу о жарких странах, где он жил раньше. Вот там отношение к нему когда-то было абсолютно верным. Кирилла там полагали началом всякой мудрости, зверем земли, даже самой жизнью земли и ее Хранителем... А некоторые с житейской простотой считали его олицетворением плодовитости женщин и мужской силы мужчин. Для особо продвинутых в мифологии желтопузиков он служил почитаемым божеством водных источников.

Но после того как приезжие миссионеры рассказали желтопузикам, будто бы именно Кирюша лишил их жилплощади в раю, они там, если честно, устроили Кириллу на редкость веселую житуху.

После миссионеров, подкупавших вновь обращенных пепси-колой, майками и дешевой косметикой, ни одна желтая образина уже и не вспоминала о нормальных партнерских отношениях, существовавших между ними раньше. По указке противных миссионеров они принялись бегать за ним с факелами, с барабанами, с пронзительным воем и дикими визгами...

Последней каплей Кирюшиной терпелки стала съемка фильма ужасов бледнолицыми людьми в коротких штанишках и белых касках. В фильме рассказывалось, как Кирюша будто бы столетиями наводил ужас на всех в округе и жрал младенцев желтопузиков по ночам. Сами желтопузики за пару баксов такое про него несли перед камерой с настоящими соплями и слезами, с демонстрацией каких-то порезов, царапин и ссадин, что он даже от расстройства сожрал парочку наиболее брехливых. Потому что ложь, прежде всего, в искусстве, Кирилл принципиально не одобрял и не принимал душою. Хотя и отдавал должное творческим способностям двуногих.

От всего пережитого Кирилл затосковал. Да и посмотреть окружающий мир Кирюше хотелось давно. Поэтому он сам, нарочно попался в силки одному знакомому шкуродеру, внушив этому подонку мысль продать себя матросне живым весом... Кирилл испытывал искреннюю благодарность Петровичу, взявшему его в дом в качестве культового животного или, по-простому, священного змея.

До утра они с Петровичем ползали по бесконечным лианам в темном влажном лесу, слушали крики противных макак и какаду, кушали фрукты всякие, орехи... И Кирюше ни разу даже в голову не пришло скушать Петровича.

Петрович привычно упаковывал вещи, собираясь в рейс. Кирюша с тревогой следил за его спешными сборами. Потом он совершенно по-человечески вздохнул, забрался Петровичу на плечи, слегка сдавив грудь, и доверчиво положил ему голову на ключицу. Так они и стояли в обнимку, погруженные в тяжкие раздумья...

ОТХОДНЯК

...Так они и стояли в обнимку, погруженные в тяжкие раздумья, ожидая своей очереди у билетной кассы. Ямщиков старался сообразить, сколько же билетов, собственно, им брать? Два или все-таки три? Интересно, как их нынче найдет Седой? Свалится к ногам со взмыленной лошади? Или появится рядом в засаленной телогрейке с выбитыми передними зубами? Охо-хо...

Подошла их очередь, и все его сомнения развеял стоявший рядом расстроенный Флик: "На Седого тоже бери, он подойдет позже".

Видно и это вставили в его симпатичную головку-одуванчик. Бедный, бедный Флик! Не везло ему, чего уж там! Никогда не везло. А теперь... Жаль парня, хороший был когда-то драгун. Хотя и придурок, конечно. Кобылка у него еще была с каким-то смешным именем... И вроде бы всю дорогу две какие-то бабы возле него крутились. Может, он от них и набрался такого дикого бабства? Нет, взять и обабиться до такой степени! Такое дело надо запивать, причем, не литрами, а цистернами.

— Слушай, Грег! А где твои вещи? — женским голосом прервал Флик тяжкие раздумья Ямщикова. Отметив про себя, что Флик уже совершенно по-бабьи интересуется его вещичками, Ямщиков понял, что до встречи с Седым всухую ему не продержаться.

— Тебе чо-то конкретно надо? Солонину, как в прежние времена, жрать не будем! Нам все теперь на блюдце принесут! — с удовлетворением похлопал себя по карману Ямщиков. — Вот, где у меня все вещи! Накануне мне вдруг премию подкинули, содержание за три года, за выслугу все до копейки отдали, наградные, за звания... Все вдруг разом! Я даже удивился... Потом решил зачем-то на вокзал прокатиться. Думаю, дай загляну. Прямо мистика какая-то, Флик! И как раз сегодня собран для нас с тобой прицепной вагончик. Пойдем, по пиву выпьем, а? У нас еще с тобою почти три часа до отправления. Целую цистерну можно осушить.

— Может, не надо? — нерешительно протянула женщина.

— Надо, Федя, надо! Мне надо это дело как-то душою принять, выпить за встречу. Ты же должен понимать все-таки! Не всегда ведь бабой был. Когда-то ты был вполне нормальным мужиком, хоть и подставил нас по полной программе... Как ты мог все проспать, Флик? Ведь из-за тебя всем во сне руки скрутили... И вода такая холодная была... Ну, тебя-то они, наверно, для себя оставили? — сквозь смешок спросил Ямщиков, пихая попутчицу в сторону ближайшего экспресс-кафе.

— Ты чо, Грег? Шуточки, блин! Да меня раньше всех вас за борт проводили! Сам-то как визжал! Думаешь, не помню? — возмущенно ответила Марина Викторовна.

— Да ладно, я же пошутил! Пошли-пошли, выпьем! — примирительно сказал Ямщиков, продолжая пихаться.

Марина, вздохнув, направилась занимать столик за витой металлической решеткой, увитой искусственной лианой, но вдруг остановилась посреди кассового зала, внимательно вглядываясь в мужчину, проверявшего билеты в полутемном углу за кассами дальнего следования. Ямщиков настойчиво тянул ее за рукав к буфетной стойке, заставленной пивными бутыками. Марина резко повернулась к нему и прошептала:

— Один уже здесь, точно он! Я не мог... не могла ошибиться!

В облике Ямщикова появилось что-то хищное, но, поддавшись всем корпусом к темному углу, на который ему показала Марина, он обмяк и разочарованно протянул:

- Никого там нет! Когда кажется, креститься надо! Сейчас они тебе всюду будут мерещиться... Ты же баба! Тьфу на тебя! Пошли пиво пить! Я люблю пиво "Пит" и водку жрат!

Женщина бросила тоскливый взгляд на пустой затененный закуток с опрокинутой урной, где только что стоял плотный мужчина с билетами и, покорно втянув голову в плечи, поспешила за спутником.

К буфетной стойке Ямщиков подходил несколько раз. Посудомойка попросила его не отдавать пустые пивные бутылки снующим возле столиков бомжам. Пока он менял нехитрую сервировку, переходя от салатов в пластиковой расфасовке к подогретой курице гриль, Марина в расстроенных чувствах пила пиво, как воду. До Ямщикова начало доходить, что, если он не прекратит это свинство, на посадку попутчицу придется нести на себе. Он с сожалением сгреб непочатые бутылки со стола в огромный пластиковый пакет и сходил за кофе.

- Ничего не понимаю, Грег, ничего! - в пьяном отчаянии шептала Марина, притянув лицо жующего Ямщикова к себе за лацканы воротника косухи. - И помню все... несколько смутно. Вот если бы ты вдруг раз! И стал бабой! Чтобы ты вообще предпринял, а?

- Я бы, Мариночка, застрелился, - честно ответил Ямщиков, почти касаясь мягкой девичьей кожи губами. От розовых щечек девушки пахло молоком и выпитым пивом.

Марина тянула его все ближе к себе, и на них уже начинали обращать внимание прочие мирно жующие пассажиры. Будучи более искушенным в межполовом общении, Ямщиков отдавал себе отчет, что его вдумчивые поиски карты в бюстгальтере попутчицы, ее общий нервный срыв и два литра пива - не могли не сказаться самым роковым образом на гормональном фоне организма Марины, настойчиво льнувшей к нему через столик. Пользоваться такими подарками судьбы и в мирное время Ямщиков считал для себя недостойным. Мягко сняв цепкие пальчики с куртки, он пододвинул свой стул ближе. По-товарищески обняв неудачно реинкарнированного соратника, он, в качестве старшего по званию, постарался перевести разговор в более позитивное русло. Головка Марины тут же безвольно поникла ему на грудь.

- Смотри, Мариш, сколько баб вокруг! - начал издалека Ямщиков. - Одни бабы! И все куда-то прутся, все им дома не сидится... А в визовой службе сколько баб в очередях давится. И, заметь, никто из них не стреляется, все довольны своем бабским положением... Значит, есть в этом какой-то положительный смысл!

- А куда они едут? - с женской непосредственностью спросила Марина.

- А кто куда, Мариша, кто куда! - оптимистически заметил Ямщиков. - В основном, челночат по всей Польше, суки драные, а потом по всей России поганые шмотки тащат.

- Нет, куда они сейчас-то едут? - с пьяной настойчивостью повторила вопрос Марина, прижимаясь к нему всем телом. - И почему именно сейчас? Почему?

- По кочану, - закончил прения Ямщиков, с тоской подумав, что из-за глупых бабских вопросов он, если Седой не появится немедленно, сорвется с катушек, не дожидаясь главной заварушки. Мягкие пепельные кудряшки, пахнувшие сеном, лезли в нос. В них нестерпимо захотелось зарыться губами. И чтобы без всяких вопросов.

Проанализировав всю сложность ситуации, отчасти созданной им самим, Ямщиков решил, что надо срочно сменить обстановку. Мягко потрепав девушку за хрупкие плечики, он нежно прошептал ей на ушко: "Вставай, Мариша! Вставай! Посадку через двадцать минут объявят... Мы поедем с тобой далеко-далеко... К большой горе, к елкам-палкам... Там нам задницу надерут, за уши наизнанку вывернут, во все отверстия вставят по шпенделю - и шуры-муры разводить нам с тобой некогда будет. Думаю, дорогая, нам с тобой всю хотелку конкретно отобьют!"

Нагруженный пакетами Ямщиков сумел подхватить под руку и захмелевшую попутчицу. Внезапно остановившись, она с непонятной тоской посмотрела на покрытые изморосью огромные витражи вокзала. Но спутник уже нетерпеливо подталкивал ее к выходу на перрон.

БЕГИ, ВАСЬКА, БЕГИ!..

...Внезапно остановившись, с непонятной тоской старик посмотрел на покрытые изморосью огромные окна веранды, но его спутник уже нетерпеливо проталкивал его к входу в темноватую, теплую горницу. Старик был одет торжественно — в серый заношенный пиджак с орденской планкой и пузырившиеся на острых коленках ватные штаны. Присев бочком на черный лаковый табурет, он настороженно следил узкими глазами за вышагивающим по избе статным мужчиной в черном шелковом балахоне.

— Ты ведь можешь, можешь! Ты — настоящий чукча, я знаю! — резко обернувшись, выдохнул мужчина в лицо старику с таким свистящим нажимом, что у него сразу набухла багровая жила на переносице.

— И-их, Колька, — грустно покачал пегой головой старик. — Зачем?.. Мне на другое стойбище скоро перекидываться, зачем я такое делать стану?

Мужчина, не сводя с него горящих черных глаз, вынул из-за пазухи старую засаленную карту. Старик, только взглянув на нее, тут же отвернулся, уставился в угол и насупился. Какая-то тень прошла по его лицу. Взяв себя в руки, он все же внимательно вгляделся в карту, где в углу стояла удивительно яркая, нисколько не утратившая цвета треугольная печать с красной звездой и таким же до сих пор не выцветшим номером лагеря, будто они были написаны кровью.

— Ты нашел ее... — прошептал старик, — Или они тебя нашли? Зачем, Колька?

Он поднял сморщенное, коричневое лицо, чтобы взглянуть в глаза мужчине. Тот ответил ему странной улыбкой, будто знал гораздо больше наивного старика. Опустив голову, рассматривая скрюченные пальцы, старик растерянно бормотал:

— Колька... Ой, Колька! Тебя со стойбища в город учиться на врача для важенок послали... Ты же последний из древнего шаманского рода... У тебя отец звал Альбэ перед камланием, дед звал Альбэ, мать и бабки танцевали против Хоседэм... А сейчас ты предлагаешь мне камлать против Доха и Альбэ, искать внутренним оком подземный чум Хоседэм, вызвать ее... Колька-Колька!

Мужчина вдруг тихо рассмеялся:

- Ты глупый, старик, какой же ты глупый! Наши боги давно умерли. В той земле нет больше Хоседэм.

Заложив руки за спину, он выпрямился, медленно отвернулся от старика и подошел к окну. Глядя на темневший в сумерках лес за дорогой, он с горечью, через силу выговорил:

- Если бы наши боги были живы! Если бы!

Покачиваясь с носка на пятку, он достал небольшую коробочку из нагрудного кармана шелкового халата, раскрыл ее, осторожно подцепил на кончик ногтя большого пальца горку белого порошка и с наслаждением принюхался. Старик с изумлением смотрел, как он прячет круглую коробочку желтого металла обратно в карман. Коробочка провалилась глубже, звякнув о какой-то предмет. Услышав этот звук, старик тут же насторожился, еще больше сузив без того узкие щелки глаз, будто сквозь плотный китайский шелк кармана пытался разглядеть в глубоком кармане собеседника что-то еще, кроме коробочки с кокаином.

— Ты говоришь, что меня найдут? — обернулся Николай к старику помолодевшим, размягченным лицом. — Говоришь, что в чане с вареной олениной увидел мою смерть? Нет! Ты не знаешь всего, ты ничего не знаешь, Идельгет! Меня выбрали! Я был никому не нужен! Никому! Ты увидел мое перерождение, Идельгет! Я, Николай Шадынгеев, ветеринар из забытого богами глухого района, стану властителем всего, что ты видел и никогда уже не увидишь! Настоящим Шадыгеем! И ты это знаешь! Ты сам явился ко мне, я тебя не звал, но ведь я...

— Колька! Ты... — ужаснулся старик, неотрывно глядя на его пульсирующую багровую жилу на переносице. Почти рыдая, тыча пальцем в его лицо, старик умоляюще произнес: — Коля, вместе с ушедшими на небесные пастбища предками, заклинаю тебя!..

— Молчи! Я просил тебя объяснить древние чукотские легенды до конца, просил камлать вместе со мной! Ты молчал? Молчал! И теперь молчи! Я сам помню про семь мыслей, соответствующих семи кругам верхнего мира и семи силам в душе хорошего человека против сил зла нижних миров. Лучше скажи, зачем же таким как мы дана восьмая сила?.. Зачем рядом с нами вымощен зэками путь в восьмую часть? Молчишь? Ты ведь видишь, что творится вокруг! Вся прибрежная тундра скоро превратится в Боксейдесю — место костра великого Еся... А тайга... Ты узнаешь тайгу, старик? Север умирает... Сюда идут большие деньги, а люди здесь больше не нужны...

— Колька! Так спасать надо, однако, а не клювом щелкать!

— Спасать!.. — Николай засмеялся, и старик с оторопью увидел, что нарост на переносице заколыхался отдельно, будто уже жил собственной, обособленной жизнью и смеялся сам по себе своим потаенным мыслям.

— Так кого ты собрался спасать, старик? Меня или... этих? — отсмеявшись, вытирая слюну в уголках рта, почти весело спросил поникшего старика Николай. — Подлых, убогих людишек, которые только на жизнь жаловаться могут? Вон их тут сколько собралось! И каждый надеется в новом мире только расквитаться с обидчиками. Недавно новая сестра обряд проходила, приличная с виду женщина из Нижневартовска, с высшим образованием... После напитка правды призналась, что ей надо убить свояченицу, отравившую ей жизнь, родную тетку и любимого, который ее бросил. И так — у каждого, кого чуть глубже не копни!

— Зачем ты здесь этих глупых баб собрал? Они ведь жить хотят, однако! И своячениц хотят убить понарошку, — с жаром возразил ему старик. — Мужиков к ним не допускаешь, а от мужика баба добрее становится. В селе народишко травить удумал, больших начальников на поклон зовешь. Злой ты, Колька! Злой! Семь кругов было в нашем мире... — сказал старик в лицо глядящему поверх него мужчине, но вдруг осекся. — Вижу, не туда ты свое Око повернул, Колька! Большую силу не туда ты направил...

— Вот что, Идельгет. Старый ты стал, глупый. Нет больше великого Идельгета. Ты — просто Васька Идельгетов, ничтожество. Ничего ты не знаешь, ничего не помнишь, — усмехнулся чему-то поверх головы старика Николай. — Ты умрешь скоро, Идельгет. А перед самой смертью ты поймешь, что Доотет больше не прячет за щеками нашу северную землю зимой, что сам человек принес зла тайге и тундре гораздо больше, чем когда Доотет достал каменный столб Еся... Я хочу, чтобы ты умер сам, один! Чтобы ни один из внуков не подошел затянуть синий шнур на твоей шее!

— Нет, Колька! Я старый и глупый! Я так и буду верить, что хозяин западного неба Делеся важенкой спасется с люлькой в рогах! Бабы ведь такие ловкие! Ух, какие ловкие эти бабы! Как ты их от мужиков не прячь, а они предсказания отцов наших выполнят. Им такое предсказание выполнить просто, Колька! — собравшись с силами, улыбнулся Николаю старик. — Думаешь, я не понял, да? Ты решил служить тем, двоим, которые даже не боги! Боги в этой драчке ни при чем! Они создали мир и оставили его нам, дуракам, на сохранение. Они пошлют троих, и тебе большой писдес будет, Колька!

— Ты говоришь о привратниках, да? Никаких привратников больше не будет, Васька, — улыбаясь одним ртом, выставив крупные, пожелтевшие от чая зубы, презрительно ответил ему Николай. — Я понял, что они обязательно появятся здесь... Ждал! Старый зэк из Пихтовки рассказывал о белом пламени у подножья горы, он единственный выжил тогда, когда лагерь у узкоколейки на Лихачку взорвался. Так вот перед взрывом он видел у самой сопки необычное пламя, у него после бельмо появилось на левом глазу, даже я ничем не мог его снять. Мы все через неделю пойдем туда, на вершину Черной сопки, хотят наши мертвые боги того или нет, но именно там — ворота в другой мир. Приоткрытые ворота.

— Зачем? Ой, Колька, зачем? Нельзя туда, Колька! Помнишь, что было, когда геологи туда ходили ископаемые искать?.. — замахал на него сухими ладошками Идельгет.

— Правильно! Все ты верно, старый, соображаешь! Я тоже понял, что раз так это место стерегут, значит, непременно кто-то приставлен следить за ним. Так вот этот кто-то сидит сейчас у меня в холодных сенях! — давясь редким истерическим смешком, шепотом сказал Колька старику, кося карими узкими глазами в сторону неокрашенной двери из потемневшей лиственницы. — Там он у меня, там! Хочешь посмотреть? А, Вась?..

— Нет, Колька! Боюсь я, старый ведь уже! Ой-ёй! Не хочу! Не надо, Колька-а! — старик принялся суетливо отпихивать наклонившегося к нему Кольку руками с коричневой пергаментной кожей, закрывая глаза, будто пытаясь защититься от Колькиного пронзительного взгляда. Кольку только раззадорили тычки и поскуливание явно струсившего старика, которого он некогда знал как могущественного шамана. Николай обернулся со смехом на дверь, подхватил барахтающегося дедка под микитки и поволок к холодным сеням с мстительной улыбкой, не замечая скользнувшей в его нагрудный карман руки с тонкими птичьими пальчиками.

В холодных, темных сенях сразу же бросался в глаза жуткий вид плешивой вершины Черной сопки, освещаемой быстро катившимся за горизонт багровым солнцем. Этот вид был обрамлен толстыми переплетами небольшого окна, почти затянутого голубоватой изморосью. В углу зашевелился связанный человек. Ловко перекатываясь с боку на бок, связанный капроновым шнуром мужчина все-таки сумел опереться головой о рубленую стену так, чтобы разглядеть вошедших. Старик впился взглядом в почерневшее от побоев лицо человека, на лбу и щеках которого темнели характерные эвенкийские татуировки, отгонявшие злых духов.

Резко обернувшись к державшему его за шиворот пиджака Николаю, старик высоко, по-бабьи заголосил:

— Ты чо, Колька! Совсем дурак, да? Это же Лекса Ивлев, продавец из Красной Яранги! Он из эвенков, которые испокон веку здесь шастали! Совсем уже сдвинулся, да?

Растерянно крутя пальцем у виска, он резко отпихнул от себя ухмылявшегося Кольку, что-то быстро пряча за пазуху пиджака, будто поправляя расползавшуюся подкладку.

— Хы! Ивлев это, как же! Это и есть твой привратник, старик! Полюбуйся! Я у него бирку с шеи снял с сомкнутой змеей, — Колька безуспешно пытался нашарить что-то в глубоком нагрудном кармане, — здесь лежала, выронил, видно... Бирку он носил, сволочь! "К вам, братья, с открытым сердцем пришел!" — зло передразнил он скривившегося в усмешке Ивлева. — Клялся еще перед всеми братьями и сестрами! Мало тебя били, гад, мало?

— Да какие вольному эвенку все, которых ты здесь собрал, "братья и сестры"? Мы сколько с ним пили, но до братьев не якшались! — строго сказал старик, подавая незаметные знаки Ивлеву. Чукча, неестественно вытаращив узкие глаза, скосил их на свою правую ногу, обутую в унт с отворотом, и ответно кивнул. — Отпусти человека, не мучай понапрасну! А били-то его зачем?

— Правильно! Не надо было его бить! Сжечь его надо было сразу! — неистовствовал Колька. — Но не в поселке же его жечь, гада... Ничего! Завтра снаряжение подвезут, на Черную сопку двинем, а его намертво заморозим, подлеца!

— Дык, какой он привратник, Колька? Подумаешь, бирка! Нефтяники на Тихую речку приезжали летом с Большой земли, так у них кольца были с крестами и черепами, но ведь не дьяволами же они были! Кто сейчас змеек не носит, Колька? У нас бабы в район ездили, в лавке промтоварной себе бляшек с глазами накупили, сверху титек навесили, но ведь ни одна баба про Око Бога не слыхала. Что ты из-за змейки к человеку привязался? Сейчас всякий своим богам молится. Надо хоша в чо-то верить, Колька, когда такая херня вокруг деется! Вот человек к змейкам прислон держит!

— Ты за кого меня принимаешь, старик? Лучший, мать твою, оленевод района! Великий белый шаман, мля! Его ближайший дружок и собутыльник Лекса ни с того, ни с сего в сомкнутых змеек верить стал, а он его защищает! "Пей, Лекса, жри и дальше всем змейкам в рот хвосты заворачивай!" Не народ, а сволочь. Мало вас при советской власти учили.

Старик вопросительно взглянул на Ивлева, но тот отрицательно качнул головой.

— Иих, Лекса! — проговорил старик вслух, осматривая крепко сложенные сени, будто пытаясь усмотреть лазейку или порок в мощных цилиндрованных бревнах. — Чо же ты спьяну змейку-то на шею натянул? Видишь, как Колька расстроился! Заморозить тебя хочет теперь... Ты бы еще малицу моей старухи на себя надел, он бы вообще на фиг сжег тебя прямо в поселке, у сельсовета. Колька сердитый нынче, да-а... Колька к большим людям прислон держит. Он губернаторам шаманит, он рыжих людей в тундру привел, богатства нашей земли им кажет за воровские деньги, за снаряжение на Черную сопку. Колька дьяволам надземным и подземным хочет жопу лизать! Хочет двери между мирами распахнуть, стать карающим Оком подземного бога... А ты тут со змейкой своей, дурак, сунулся!

— Заткнись, старик! Чо ты болтаешь с этим!.. Смотри, как бы самого тебя не заморозил! Или ты будешь шаманить со мной, или я тебя удавлю, но живым не выпущу! — зло оборвал его Николай и слегка толкнул в тщедушную грудь.

Колькиного толчка было довольно, чтобы старик неожиданно легко отлетел к самым ногам Ивлева. Пытаясь подняться, он неуклюже ухватился за голенища стриженных рыжих унт Лексы, зачем-то подсовывая гибкие пальцы под кожаные накладные отвороты. Сжав в крепкий кулачок небольшую цидулку, он откатился на полкорпуса от Ивлева, тут же попав под прямой удар ноги озверевшего Кольки, принявшегося зло лупцевать связанного лазутчика. От Колькиного удара у старика на глазах вспухала губа, а на пиджак закапала кровь с небольшого курносого носа. Чукча быстро заложил цидулку за щеку, а затем, повозив двумя пальцами во рту, вынул треснувшую верхнюю пластинку зубного протеза. Разочарованно взглянув на разломившийся протез, старик встал на ноги, потирая поясницу.

— Че ты делаес, Колька? Чо ты делешься, сволось? Кто мне сисяс субы посинит, а? Последняя власиха в плослую путину на Больсую семлю свалила, — заныл он, размахивая руками в сторону разошедшегося Николая. — Не пливлатник Ивлев, дулак! Пелестань длаться! Пливлатников всегда тлое бывает! У-у! Чему тебя саманка, бабка твоя усила?

— Есть много, друг Горацио, на свете, — прошептал с язвительной усмешкой разбитыми губами Ивлев.

— Ах, он культурный, гад! Он киношку с видюшником по стойбищам возит, говно! Цивилизацию среди таких же говнюков распространяет! Поговори еще мне! Пообзывайся! — заорал на него запыхавшийся Колька, в последний раз поддавая ногой. — Вот и отлично, что их бывает трое! Красота просто, что они втроем ходят! Теперь они вдвоем, вот без этого выродка, ни черта против меня не сделают.

— А мы сейчас как раз втроем находимся, — ехидно пропел Ивлев, отплевываясь кровью. — А Васька-чукча, как лунь, седой. Может мы все и есть привратники, Колька?

— Тосьно! Мы сяс пливлатники, да! — весело подхватил его шуточку старик. — Плавда, в пледании никто не болтал, что седой пливлатник есё и без зубов долзен быть, однако, хи-хи...

— Я вам покажу, какие вы привратники! — с ненавистью и угрозой пропыхтел Колька, потом, вдруг резко побагровев, выпрямился во весь рост, бородавка на переносице начала на глазах набухать, словно хотела отделиться от лица Кольки. В его лице мелькнула растерянность, и на минуту проступили чьи-то настолько чужие, нездешние черты, что старый чукча от неожиданности присел на пол, раскрыв беззубый рот. От его ног, под уклон неокрашенных, смолянистых половиц побежала тонкая парная струйка.

— Старик, беги! Слышь, Васька, беги, поздно будет! — прохрипел Ивлев, подгоняя попятившегося к выходу на четвереньках старика. — Он нас щас убьет! Беги, пока он ничего не слышит! И найди их, предупреди!.. Уй, беги, блядь, беги!..

Наскоро натянув малицу и подхватив охотничьи скороходы в сенях, старик выдернул из-под ватной штанины, подвернутой в потертый унт, огромный квадратный маузер и ударом ноги распахнул дверь на крыльцо. Внезапно сзади него что-то громыхнуло, и сразу же раздался короткий заячий визг того, кто еще минуту назад был продавцом передвижной лавки автобазы N 18 Алексеем Ивлевым. Втянув голову в плечи, старик выскочил на крыльцо, у которого плотной белой толпой собрались хмурые мужики и бабы с бессмысленными злыми лицами.

— Всех застилилю, суки! — звонко выкрикнул чукча, потрясая маузером, и, не целясь, тут же выполнил угрозу, бабахнув по шарахнувшейся в сторону толпе. Бросив лыжи перед собой, по-молодецки вскочив в них сходу, он пулей понесся к поселковой околице. За его спиной раздался вначале один изумленный бабий визг, а потом все сгрудившиеся у крыльца бабы в белых халатах разом завопили, вцепившись в истерике в мужиков, когда кто-то страшный выскочил следом за Васькой на крыльцо...

Возле твердой лыжной колеи на Верхний Поселок старик аккуратно притормозил, воровато оглянулся и, попружинив на широких охотничьих снегоходах, перемахнул через придорожную кочку, сразу провалившись по пояс, пробив некрепкий снежный наст. Рывком вытянув обе ноги, он встал, увязая в снегу почти по колено. С каждым шагом поднимаясь все выше, он ускорял ход, выбрав направление к железнодорожной станции, откуда слабый ветер доносил запах гари и нагретого железа. Большой дом у самого выезда из Подтелково, где он только что был, виднелся слева острой крышей, покрытой тесом, но чукча только сплюнул в его сторону, прошептав: "Харги идет по твоему следу, Колька! Эвенкийский Харги, а не большой Бог якутов! Гонит без устали своего учага, Колька! И дух твой в его власти! Камлать я буду против тебя, Колька, хоть ты и был когда-то великим шаманом среди всех якутов..."

Подвязав прочнее свой заплечный мешок, заткнув за пояс большой нож — пальму с костяной ручкой, чукча бережно вынул из-за пазухи металлическую бляху амулета Ивлева с чеканкой в виде большой змеи и повесил поверх малицы. Согнувшись вдвое, он дал к станции такого ходу, петляя среди недавних порубок, что уже через минуту поселок окончательно скрылся из вида, и лишь огромные лиственницы окружили его в сгущавшихся сумерках. Чукча аккуратно объехал тупик старой узкоколейки, над которой через просеки и редколесье возвышалась очерченная красным заревом заката голова Черной сопки. Пробормотав себе под нос странные слова "Восьмая часть, однако! Уй, блядь!", старик помотал головой и прибавил ходу к мерцавшим невдалеке огонькам железнодорожного переезда. Перед самой станцией он на минуту остановился, будто прислушиваясь к чему-то, с шумом втягивая ноздрями колючий морозный воздух...

ПОСАДКА

С шумом втянув ноздрями колючий морозный воздух, Ямщиков почувствовал, как к нему возвращается уверенность. Они стояли в сгущавшихся сумерках у запертого прицепного вагона. Нахохлившаяся Марина молча качалась рядом, зябко кутаясь в дубленку. Но обнять ее, защитив от пронизывавшего ветра, Ямщиков до прихода Седого больше не решался.

Два раза подходил бригадир состава, стучал в двери вагона и матерился. Возле них так же мерзли на противном влажном ветру с мелким снегом еще человек семь. Потом подошли еще двое каких-то странных командировочных. Они ни на кого не смотрели, они глядели друг на друга, ссутулившись на ветру до такой степени, что, казалось, будто под темными длинными пальто у них скрыты уродливые горбы.

Запыхавшийся проводник подбежал за пять минут до отправления. На шее у него висела какая-то шина, обмотанная несколькими шарфами и полотенцами. Шина, как живая, вертелась на шее, норовя спуститься на талию, но поправить ее он не мог, руки у него были заняты двумя большими корзинами, обвязанными марлей. Он с трудом отпер дверь и, не проверяя билеты, загнал пассажиров в нетопленый, стылый вагон. Ямщиков и Марина все осматривались на платформе, ожидая Седого. Он появился неожиданно, будто вырос сзади них из-под земли.

— Первое купе, — сказал он тихо. И Марина вздрогнула, услышав знакомый голос.

Седой теперь почему-то был в узких темных очках. В руках он держал огромный кожаный баул. Зайдя в купе, Седой бесцеремонно принялся изучать содержимое целлофановых пакетов, которые, вслед за ним, затащили Ямщиков с Мариной. Кроме оставшихся от застолья шести бутылок темного пива, Седой извлек два уцененных журнала "Плейбой", несколько вакуумных упаковок ветчины "Застольной", колоду карт, бритвенные принадлежности, пачку гитарных струн и по набору складных ножей и отверток.

Ловко вывалив все это из пакетов на стол, Седой сразу отложил в сторону лишь эти наборы, бритву и гитарные струны, как вещи, представляющие интерес. Марина и Ямщиков сидели в полутьме напротив него.

— Ну, с чем собрались на очередной Армагеддон, дорогие товарищи? Фотки, пиво, солонина, карты! — не повышая голоса, простонал Седой. — Вы хоть закусывали, соратнички? Вас ведь даже сидя - качает! Вы что, цистерну вылакали? Грег, немедленно отнеси это пиво проводнику! Похоже, некоторые от радости позабыли, куда мы, собственно, собрались... Меня тоже, знаете ли, переполняет счастье от очередной встречи с такими махровыми идиотами... Флик, прошу, унеси ты эти... журналы. По-хорошему прошу: выкини это распространение порнографии в мусорный бак у туалета! Тебе, как... женщине теперь... стыдно должно быть!

Как только покрасневшая и пристыженная Марина, покачиваясь, вышла из купе с пачкой журналов, Седой, жестом остановив Ямщикова, склонился к самому его лицу и с жаром выдохнул:

- Ты, совсем, Грег, с катушек съехал? Окончательно?

- Да я-то здесь при чем? Сам до сих пор пребываю в шоке и смятении! Представляешь, стою на вокзале, соображаю, с какого бодуна меня на вокзал принесло, а тут прямо на меня выкатывает Флик... в таком виде, — с кривой ухмылкой во всю рожу начал оправдываться Ямщиков. — Может, Седой, так для нашего удобства специально продумано? Все-таки ехать долго... cкучно... То да сё.

— Что же ты за идиот, Грег? Зачем ты ее так пивом напоил? Ее же шатает! А блевать начнет? Хоть капля совести в тебе осталась?

— Осталась, осталась, командир! А как же! Много капель! Сортир откроют, даже отлить придется, — откровенно заржал Ямщиков, уже переживший элемент неожиданности под привокзальную выпивку. Похоже, он откровенно наслаждался растерянностью Седого. — Чо теперь — вешаться что ли? Ну, будет нам очередной писец. Не впервой. Даже забавно, что Флик теперь баба. Я так считаю, что это в наказание ему сделали за тот раз, когда нас утопили. В сущности, из-за него утопли, так теперь ему и надо. Ну и что, что руки были связаны, верно?

Обрывочные воспоминания и пьяный угар сделали свое дело, окончательно расстроив Ямщикова. Качаясь возле столика, он пытался показать какую-то фигуру толстыми короткими пальцами у самого лица Седого. Потные пальцы соскальзывали, Ямщиков упорно раздвигал их опять, пытаясь не попасть пятерней в черные очки Седого, сморщившегося от перегара, наполнившего купе.

— Если ты — Факельщик, твою мать, то мог бы ведь хотя бы пальцами возле задницы чиркнуть! Вот так... Нет, так... Как-то так... Сволочь, одно слово, - наконец угомонился Ямщиков, свалившись на полку.

— Да как бы он там... у задницы... чиркал? Зачем же с человека лишнего требовать? — попытался быть объективным Седой, но возражения его прозвучали несколько неуверенно. — Сейчас, наверно, поздно рассуждать, кто чего там мог, да не смог... У меня к тебе огромная просьба, Грег... Не пей ты больше до... этого самого. Скажи, как работать в такой обстановке? Раз уж у нас такой доверительный разговор, то скажу тебе откровенно, что меня меньше всего волнует сейчас, где чего Флик не чиркнул. Пошел он в задницу, особенно после такого! Прошлого не воротишь! Понимаешь, у меня в этом железном ящике совершенно чутье отключилось! Только Флику не говори!

— Да ты чо, Нюхач? А как же мы теперь? Ты совсем, что ли? Почему это? — внезапно трезвея, выпалил Ямщиков.

— Не знаю почему, Грег, не знаю! Возможно, нюхалка у меня к магнитному полю как-то была подсоединена... Может обшивка вагона экранирует... Сам не понимаю! Сюда шел, какие-то тени вокруг чуял... Как в вагон поднялся, в тамбуре еще понял, что ничего не чувствую! — в полном расстройстве схватился за голову Седой, сев напротив Ямщикова. — А как дошло, что Флик-то теперь бабой стал, так вообще ноги подкосились... Вы оба — пьяные... Что делать? Что делать?

— А я-то откуда знаю? Вы же должны... Вы должны были меня привести... куда надо, короче... должны были факелы разжечь... должны были... — в крайнем раздражении зашипел Ямщиков, дыша перегаром.

— Задолжали мы ему по гроб жизни! — взорвался Седой. — А может, мы еще должны тебе воронку вставить и пиво туда сливать? Ну и чмо же ты, Грег!

— Тихо, тихо! Слышишь, Факельщик наш тащится! — замахал руками Ямщиков, — давай пиво, я его проводнику суну! Только не ори! Слово, главное, не скажешь, он сразу орать начинает... Заходи, Флик! Не стесняйся!

Подобревший после пива Петрович до проверки билетов, еще в санитарной зоне открыл туалет, затопил титан, включил электричество. Впрочем, электричество он включил еще до пива, проявляя трогательную заботу об озябшем питомце. Кирюша высунул голову из-под пухового платка и с грустью посмотрел на Петровича. Он телепатически послал ему в голову одну мысль, на которую Петрович тут же возразил: "Если поедем через Москву, значит, Кирилл, так тому и быть. Ну, кто тебя в Москве на ремешки пустит? Что ты, в самом деле? Ты опять будешь священным змеем, обещаю! Только, как тебе и положено, во дворце жить будешь или даже в храме, а не в хрущевке возле переезда, блин! Да не смотри ты так на меня! Мне ведь и самому это ножом по сердцу! Жили мы с тобой, как в раю... Не грусти, дружок, не грусти!"

И все-таки Кирюша грустил. Петрович это чувствовал. Поэтому дал немного ему полакать пива. Вначале Кирюша отпрянул от блюдечка, но, распробовав, выпил поллитра. Он послал Петровичу в голову мысль, что никакой дворец ему на хрен не нужен, что он, бля, еще так всех сделает, что сами они все пойдут на ремешки. Петрович понял, что у Кирюши поднялось настроение, и с новыми силами побежал отбирать у пассажиров дубликаты билетов, попутно предупреждая о скромных, по-человечески понятных требованиях литовских пограничников.

"Посему, — живу Я, говорит Господь Бог, — за то, что ты осквернил святилище Мое всеми мерзостями твоими и всеми гнусностями твоими, Я умалю тебя и не пожалеет Око Мое, и Я не помилую тебя", — процитировал им Седой, выслушав сбивчивый доклад непрерывно икающей Марины, вкратце повторившей сказанное Ямщикову на вокзале.

— Надо искать Око Бога. Глаз — это Око, — повторил он. — Сейчас всем спать. Эти двое нас будут пасти, но, как и где — понятия не имею. Боюсь, что и вагон именно они нам до самого места устроили. Поэтому дежурить будем каждую ночь. Я сегодня никак не могу. Как говорится, извините, я играл в "Зените". Поэтому начнет Ямщиков. Утром я его сменю.

Седой раскрыл баул, выдал большую мужскую майку Марине. Почему-то они с Ямщиковым совсем не подумали на вокзале ни о тапочках, ни о мыле. Вот идиоты, действительно.

Марина с Ямщиковым вдумчиво нарисовали пентаграммы святой водой, также прихваченной Седым, хотя сам Седой к воде относился с явным пренебрежением, предпочитая мелок. Они выложили гвозди и пергаменты, каждый приготовил себе удобную удавку из набора гитарных струн, выбрал нож. Марина сложила все под подушку под сочувственным взглядом Ямщикова, легла и тут же провалилась в сон.

— Слушай, Грег, — тихо сказал Седой. — Ты с ним поаккуратней как-то. Психика-то теперь у него женская налицо. А ты, сколько пива в него влил на вокзале?

— Да не помню я уже... — растерянно прошептал Ямщиков.

— Мы из-за твоих шуточек без Факельщика можем остаться, — укоризненно прошептал Седой. — Не забыл, что Флик — наши глаза впотьмах? Хотя тут такие нынче глазки... Медсестра по глазки в марлевой повязке... Тьфу! Дрянь прицепилась, в бистро на вокзале крутили. Согласись, что ни разу еще таким образом не начинали ни одного похода... И чтобы ехать, как на бойню...

— Меня это тоже заводит, Седой, — ответил Ямщиков, разрезая ветчину в вакуумной упаковке. — Раньше мы шли по следу... Все такое, короче. Действовали, одним словом! На вот, жри! Зря пиво этому уроду отдали. Я как в поезд сажусь, на меня сразу такой жор нападает... И чо? Нынче-то чо получается? Ясно, что в прицепном вагоне никакого Ока не встретишь. Купили прямой билет и катимся сами не знаем куда... Полнейшая хрень!

— Слушай, а ведь неплохая штука, а? — сказал Седой, пережевывая ветчину. — Хоть ветчину научились делать... Хотя в целом плохо еще у нас народ работает! Надо ветчину прямо сейчас съесть, чтобы до утра не испортилась.

— У меня водки немного осталось... Я на вокзале еще водки взял к пиву, если честно. А потом... не решился мешать. Давай по рюмашке? За встречу, — предложил Ямщиков, доставая из внутреннего кармана куртки чакушку.

— Что с тобой делать?.. Давай!

Они выпили, доели ветчину, а потом вскрыли упаковку с копченой лопаткой. От корейки Седой отказался наотрез.

— Это все вечный российский бардак! — глубокомысленно изрек Седой после третьей пластиковой рюмочки, которые оказались у запасливого Ямщикова в кармане брюк. — Все в точности так же, как мы, купили билеты, сели в вагон... А куда их цепляют, куда везут — всем до глубины души наплевать! Совершенно не привык задумываться народ. Как, впрочем, и работать.

— Ну, значит, и нам не хрен от народа отрываться, — зевнув, ответил Ямщиков, снимая теплую фланелевую ковбойку. — Ты лучше скажи, раз такой умный, что можно для пользы дела извлечь, пока мы здесь будем прессоваться?

— Я полагаю, — с жаром заявил Седой, залезая на верхнюю полку, — надо и здесь работать! Случайностей в нашем деле не бывает! Всех, кто сюда ни вопрется, надо выслушать и прокачать! Слушай, я полночи подежурю, сколько смогу, а потом тебя подниму. Устраивает? Давай плановые дежурства с завтрашнего дня начнем.

Всю ночь колеса стучали по поющим рельсам: "Мегид-до, Мегид-до, Мегид-до-до-дон", разгоняя сон. Светили желтыми глазами полустанки, и веселой беспутной спутницей за вагоном бежала полная луна.

Потом вагон надолго остановился где-то и почти до утра стоял в полной тишине. Только вдали слышались редкие гудки маневрирующих составов и усталый женский голос диспетчера из динамиков. Но вот подошла какая-то бригада мужиков, матерясь, они подкатили вагон к другому составу. Вагон вздрогнул всем телом один раз, потом другой, потом что-то взвизгнуло под ним, будто между колес пробежала металлическая кошка, и вновь колеса запели свою боевую песню.

Под утро небо заволокло свинцовыми тучами, а наступивший тусклый, серый день будто извинялся холодными крошечными слезинками, висевшими в воздухе, что ничего запоминающегося и радостного он с собою не несет.

В ГЛУХОМ КРАЮ ЧУЖБИНЫ ДАЛЬНЕЙ

Под утро небо заволокло свинцовыми тучами, а наступивший тусклый, серый день будто извинялся холодными крошечными слезинками, висевшими в воздухе, что ничего запоминающегося и радостного он с собою не несет. С кленов и дубов медленно падала листва в гниловатых, коричневых подтеках. В парке было сумрачно и тихо, непогода разогнала всех обычных посетителей. По мощеной дорожке, неспешно разговаривая, шли двое мужчин, прикрываясь одинаковыми черными зонтами. Строгие темные костюмы и одинаковые кейсы делали их похожими на банковских служащих средней руки, зашедших обсудить деловые детали финансовой операции в неформальной обстановке.

— Я полагаю, времени осталось в обрез. Никогда еще нашествие лжепророков не было столь мощным и отлаженным, — тихо говорил высокий, суховатый человек, наклоняясь почти к самому лицу своего плотного спутника, сравнительно невысокого роста.

— Кому вы это говорите, пастор Белофф? — риторическим вопросом ответил спутник. — Я ведь жил в Израиле. Там обычное явление, когда кто-то заявляет себя мессией с истерическими рыданиями у Стены Плача. Так и называется — "иерусалимский синдром". Дня не проходит, чтобы по Садам Сахарова с сиреной не проехала карета скорой помощи в психушку "Кфар Шауль".

— Однако за всем просматривается система. Вчера я направил депешу Собору Посвященных. Понимаю, это было жестом отчаяния... Я указал несколько ключевых моментов во всех последних лжеучениях и приложил свои выводы, — продолжал нашептывать другой, с тревогой поглядывая по сторонам.

— Напрасно, все напрасно, — ответил второй. — По вашей просьбе, пастор, я переговорил неделю назад с так называемым иудейским крылом Приврата... Они отказываются определить напутствующего. Дескать, Россия погрязла в ксенофобии, антисемитизме и националистическом шовинизме. Причины этого они усматривают чисто политические, поэтому считают, что Россия нуждается не в стражах и напутствующих, а в политических санкциях вроде поправки Джексона—Вэника. Как основное проявление лика Зла в России они рассматривают национальную рознь, а это, как вы понимаете, вовсе не требует вмешательства Ордена Приврата Господнего. Насколько я знаю, все другие конфессии Ордена, их представители, живущие в странах Запада, тоже это признают. Всех устраивает благоденствие, возникшее возле финансовых потоков, текущих ныне багровыми реками из России.

— Но как же так? Что же делать, реббе? — вконец расстроился пастор. — Вы же знаете, что по традиции один из привратников представляет древних Детей Света, выступивших у горы Мегиддо в борьбе против Детей Тьмы, как это говорится в свитках Мертвого моря... Ну, в качестве олицетворения этнического происхождения, что ли...

— Да-да. Как на театрализованном детском утреннике, — с сарказмом заметил реббе. — Но ни вы, ни я — никто не может с уверенностью утверждать, как, где и в каком качестве появятся привратники. Вы плохо себе представляете наше конфессиональное крыло, которое вместе со всеми правоверными евреями, ждет эры Машиаха. Для них я — олим, то бишь русский эмигрант, которого нельзя хоронить на освященной земле. А недавно скончавшийся глава хасидов "Хабад", которого без проблем похоронили на освященной земле, оставил духовное завещание своей пастве... продолжать добиваться мирового господства, когда, согласно пророчеству, "у каждого еврея будет по 10 гоев-рабов", а особо упорные народы будут "произведены в ранг Амалека и уничтожены вместе с их женами".

— Что же это такое? К кому мне тогда обращаться? — ошеломленно пробормотал пастор.

— Я хочу расставить все точки над "i", — сочувственным тоном продолжил реббе. — Вы утверждаете, Белофф, что на днях в России, возле какой-то горы начнется третий Армагеддон, поскольку там, как вам кажется, осталась подготовленная восьмая часть. И все крутят у виска, никто с вами не выразил желания пообщаться плотнее, верно?

— Да, реббе Береш, вы уже пятый к кому я обращаюсь! — с горячностью вскинулся пастор.

— Могло быть и хуже, — рассудительно ответил реббе. — Лично я ни к кому не рискнул бы обратиться с тем, что давно тревожит меня. Давайте рассуждать логически, пастор. С восьмой части Армагеддон не начинают, ею заканчивают! Это не начало, Белофф, это конец! Мне невыносимо больно, но вынужден констатировать, что Израиль, с которым я связывал столько надежд... давно сдался без боя. И в России намечено не начало, как во втором Армагеддоне, а последняя битва. Вы читали "аналитические доклады" о распаде России? А ведь это не просто страна, а важнейшая сакральная составляющая этого Времени. Похоже, что никого не волнует даже гибель людей здесь... Каждый по-прежнему уверен, что именно он останется жить долго и счастливо, что именно его это не касается. Так было всегда. Но никогда ранее весь мир не был помазан грабежом России. Это, как вы понимаете, тоже сакральный акт! Грешно так говорить, но присасываться с жадностью всем миром можно было к какой угодно другой стране, только не к России, которая, проиграв свой Армагеддон, залила собственной кровью общий второй Армагеддон. Вы догадываетесь, кто все это устроил?

— Мы просмотрели, Береш, да? — дрожащим голосом спросил пастор. — Я каждый день читал эту часть напутствия выставленным дозорам: "У каждого Времени — свой Армагеддон, а у каждого народа — свой. Не дайте им слиться в общий!" Если все заинтересованы, чтобы Россия погибла, в восьмой части действительно будет общая битва... Все поздно? Надежды нет?

— Скажите, Белофф, вы ведь пришли в Орден сами? — неожиданно сменил тему реббе. — Раньше каждый, кто приходит в Приврат, так или иначе сталкивался с чем-то, что его лично убеждало искать малейшую возможность встать перед Нижними Вратами. Кому-то это дано, а кому-то нет. Но большей частью мы все — потомственные члены Ордена. Мы знаем его историю, немного иначе представляем себе религиозные каноны, что позволяет с легкостью находить общий язык между конфессиями. Не только потому, что у нас общая эмпирическая основа религиозных убеждений. Когда-то у нас была и общая цель.

— К чему вы клоните, реббе Береш? — недоумевая, спросил Белофф.

— Послушайте, я встретился не для того, чтобы поговорить о проблемах Ордена, — неопределенно махнул рукой реббе. — Я поясню свою позицию, а потом мы выработаем общее решение. Но для начала, пастор, вы можете ответить честно, что вас толкает встать у распахнутых Нижних Врат?

— Хорошо, я отвечу, — с видимым колебанием решился пастор. — Я все время вижу странный сон. Вижу эту гору... ясно вижу! Будто я лежу там... на склоне в мерзлой земле... Сверху падают люди... мертвые люди... катятся рядом. Ни звука не слышно и такое спокойствие на мертвых лицах... А потом я вижу этот свет... потом появляются звуки... я... простите меня, я всегда так расстраиваюсь... до слез.

Пастор остановился, достал платок и начал вытирать повлажневшие глаза дрожащей рукой. Из-под шляпы он смущенно прошептал: "Простите! Вы, конечно, не обязаны меня понимать! Не могу объяснить..."

В этот момент реббе резко оттолкнул его в сторону и едва успел отскочить сам. Мимо собеседников на дикой скорости промчался неизвестно откуда взявшийся велосипедист. Возле реббе Береша он со всего ходу въехал в лужу, обдав его и пастора веером холодных брызг. Пригнувшись, он тут же свернул в боковую аллею и скрылся из вида.

— Не надо мне ничего объяснять, Белофф! Согласитесь, такое лучше всяких объяснений... И в последнее время нечто вроде этого стало происходить всякий раз, когда я вспоминал или упоминал о привратниках, — отряхивая пиджак и брюки, сказал Береш. — Всякий раз!

— Мне тоже это не слишком понравилось, — признался пришедший в себя пастор с нескрываемой озабоченностью. — Единственного моего помощника на днях сбила машина. Скажите, а вы поможете мне?

— Разумеется, Белофф, — утвердительно кивнул Береш. — Поскольку очень хорошо понимаю то, что вы мне рассказали. Сам часто перед любой неприятностью в жизни видел один и тот же сон. За моей спиной не гора, как вы говорите. В России это называется сопка. Так вот, за моей спиной такая сопка с черной шапкой выгоревшего редколесья. Я иду по твердому снежному насту, мне очень страшно! Но я стараюсь идти прямо. Понимаю, что очень нужен тем, кто идет следом, используя меня в качестве прикрытия. Подхожу... отдаю честь... начинаю доклад. По-видимому я какой-то военный... А те, кому я докладываю, стоят очень высоко. Я стараюсь не смотреть им в глаза... Но вдруг рука одного из них оказывается у меня прямо на уровне подбородка... с острым стальным ногтем... очень острым...

— И что? — затаив дыхание, спросил пастор.

— Больше ничего! Вообще ничего! — резко ответил реббе. — Но, согласитесь, этого вполне довольно, чтобы с тех пор упорно искать связи с Орденом. Я ведь родился в Москве, поэтому отлично понимаю, что в России можно скрыть все что угодно. Мне, как и вам, тоже кажется, что от прежнего Армагеддона осталась восьмая часть. "Семь колес везет это Время. Семь - ступицы его, бессмертие — ось". И восьмая часть поменяет все! Сказано было от Иова: "Когда я чаял добра, пришло зло; когда ожидал света, пришла тьма..." Это конец, Белофф!

— Но от Исаии нам было ниспослано: "Я образую свет и творю тьму!" — упрямо возразил пастор. — А от Иоанна сказано, что тот, "кто ходит днем, тот не спотыкается, потому что видит свет мира сего; кто ходит ночью, спотыкается, потому что нет света с ним!". В чем вы видите свет этого мира, Береш?

— Вы хотите делового разговора или проповеди от Иакова вроде: "Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов, у которого нет изменения и ни тени перемены"? — раздраженно спросил реббе. — Послушайте, месяц назад я присутствовал на традиционной церемонии посвящения новых членов Ордена. Мне, как, думаю, и вам, не совсем нравится то, что сегодня в Орден идут биржевые маклеры и профессиональные политики. Но я, в отличие от вас, осторожен, я молчу. Так вот церемония проводилась без блях с изображением символа сущего и тригона веры, надежды и любви. Даже на приорах не было ни одной бляхи! Признаюсь, мне поначалу это понравилось. Я подумал, что таким образом нужным людям оказали уважение за финансовые и политические заслуги перед Орденом, но на самом деле оставили за его пределами. Согласитесь, мудро. Только непонятно, зачем посвящать в таинства посторонних суетных людей. Нечто в этом роде я сказал пресвитеру Собора Святого Доминика, стоявшему рядом. Он посмотрел на меня очень странно, потом сообщил мне одну вещь... И, по-моему, тут же пожалел, что сказал мне это. Знаете, мне сложно повторить сказанное даже вам... Так вот, он сообщил, что ни одной бляхи на материке уже нет. Три исчезли несколько лет назад, а две, якобы, Орден продал на аукционе "Сотбис" в разделе религиозных реликвий XV века. Купили неизвестные частные лица. Так что... это не начало, пастор, это конец.

— Остается уповать только на то, что один из привратников, несущий в себе свет божественной Любви, все же разожжет свой светильник, — помолчав, задумчиво отозвался Белофф. — Вчера вечером наугад раскрыл Писание и прочел: "Тот, кто имеет уши, да слышит! Есть свет внутри человека света, и он освещает весь мир. Если он не освещает, то — тьма..."

— Не забывайте, Белофф, они такие же люди, — с грустью напомнил реббе. — Давайте-ка, лучше соображать, что мы можем успеть сделать в этой ситуации? Отступать некуда. Надеюсь, вы понимаете, что все мы рано или поздно умрем? Вот и будем исходить из этого оптимистического постулата. Итак, бляхи, которые многие из нас считают лишь традиционной атрибутикой, несут какой-то достаточно важный, но уже утерянный для нас смысл. В России, насколько я помню, до Второго Армагеддона оставалось семь блях.

— Да, их было семь. Но вы забываете, что еще в период гражданской войны неизвестно куда исчезли две бляхи, их хранители бесследно пропали. Мы полагаем, что их уничтожили вместе с другими церковными реликвиями в период иконоборчества.

— Так... Остается пять. Три бляхи у моих бывших однокурсников, — сообщил реббе Белоффу, удивленно приподнявшему брови в ответ. — Да-да! Не удивляйтесь! Или вас еще удивляют такого рода "совпадения"? Вспомните, о каких вещах мы с вами говорим. Я думал, что вы это знаете, раз так упорно добивались встречи со мной. В молодости мы ходили на байдарках по сибирским рекам... Как-то к нашему лагерю подошел шаман... Если быть кратким, он лишь попросил спрятать у себя три бляхи до утра. Утром он, конечно, не пришел. Но той же ночью мы все видели такое, что... определило, вернее, исковеркало все наши жизни, — с горькой усмешкой сказал Береш. — Хотя люди меняются. Казалось бы, вот вам готовый тригон напутствующих! Причем все, естественно, ударились тем или иным образом в религию. Я попытаюсь сегодня же связаться с Марком Губерманом, он один из тех, кто с нами слышал эти крылья, когда на нас встала черной стеной река...

— И он — иудей? Так это же решение всех наших проблем! — обрадовался забрезжившей надежде пастор.

- Боюсь, что никакое это не решение, — понуро ответил реббе. — Недавно я прочел в еврейской газете, издающейся здесь на русском, что раввина московской синагоги избил православный священник Свято-Никольского Собора, понятное дело, из соображений патологического антисемитизма, националистического шовинизма и ксенофобии. Фамилия раввина — Губерман. Боюсь, что священник — это наш Фира, второй хранитель. Зная Марика с детства, я думаю, что именно он бил Фиру, а не наоборот. В любом случае, про две бляхи можно забыть. Это конец, Белофф!

— Да что же это? Как-то можно на них повлиять? — окончательно упал духом пастор.

— Конечно, я попробую, — без энтузиазма ответил реббе. — Вы ничего не знаете, у кого две другие бляхи?

— Про одну вообще нет достоверных сведений, — принялся вспоминать Белофф. — Ходят какие-то легенды и сказания... Но ничего конкретного. А вторая была у нашего лазутчика Ивлева, он вроде бы эвенк или чукча... Признаться, я в этом плохо разбираюсь. Но донесения приходили как раз из Сибири. Когда вы говорили, что к вам на реке подходил шаман, я поначалу подумал на него. Но у него была только одна бляха. И он вовсе не был таким человеком... Мне казалось, что я его хорошо знал, потому что более восьми лет читал его донесения. Не уверен, что он решился бы на инициацию незнакомых людей у реки. Как я понял, он был очень замкнутым по натуре человеком. В каком году это было?

— В середине 60-х, — ответил Береш.

— Нет, он никак не мог там оказаться, Ивлев сравнительно молодой человек, — окончательно отказался от этой версии пастор. — Не знаю, есть ли ему сорок. В это время он был еще непосвященным мальчиком. Бляху хранила его мать, его дед к тому времени погиб. Тоже при странных обстоятельствах, насколько я помню. Впрочем, точнее не могу ничего сказать, его личное дело пропало не так давно.

— Там были его донесения? — резко остановившись, спросил реббе, глядя прямо перед собой.

— Естественно, — ответил пастор и тут же прошептал: "Боже мой!"

— О пятой бляхе можно забыть, — подытожил реббе. — Что было в его последних донесениях?

— Накануне один за другим исчезли еще восемь сотрудников нашего отдела, засланные за последние три года в славянские христианские секты России, — с горечью заметил пастор. — Насколько я уяснил из предыдущих посланий Ивлева, он шел по следу какой-то секты, занимавшейся вообще... шаманизмом! Казалось бы, безобидным направлением лжепророчеств и сектанства, самым далеким от обычных посылов лукавого! Вы помните, что наш отдел никогда раньше не рассматривал языческие течения серьезно. У нас были рефераты и наставления Собора Посвященных о том, что наибольшую опасность представляют монотеистические учения! Ведь нас строго контролируют по части расходования средств, как вы понимаете... Но связь с Ивлевым тоже прервалась, а личное дело исчезло. От ваххабитов я ожидал чего-то подобного...

— Что он вам писал? — нетерпеливо прервал его реббе.

— Представьте себе, по словам Ивлева, эта секта была отлично осведомлена о привратниках и активно пыталась им помешать, продолжил пастор. — У меня сложилось впечатление, что адепт этой секты знает о привратниках куда больше, чем весь Орден Приврата Господнего... В последнем письме Ивлева было всего две фразы: "Камлают, чтобы Надежда осталась слепа, а Вера бессильна. Опасаются только божественного света Любви".

— Странно, что они знают о привратниках, но сейчас доступна почти любая литература, — задумчиво сказал Береш. — Но что могло грозить вашему лазутчику среди людей, которых заботили такие абстрактные вещи, как свет Любви?

— Как я понял, они хотели его погасить... камланиями. Да-да! Не удивляйтесь! Ивлев утверждал, что многое зависит от какого-то шамана, которого они ждут. Как только тот к ним присоединится, так сразу же Вера и Надежда, которых несут двое других привратников, будут бессильны!

— Это конец, Белофф, — растерянно проговорил Береш. — И при этом вы абсолютно правы насчет России. Смешно было именно мне, в переписке с вами, отрицать очевидное... И уж не вам рассказывать мне про наш российский бардак... Эти миллиардные состояния, социальное недовольство... По сводкам новостей давно можно почувствовать, что неразлучники должны быть где-то там! Вроде бы и период гонений на веру закончился, а истиной веры все меньше... Вот только это все же Россия, Белофф! И как бы хорошо не подготовились неразлучные, здесь непременно появится нечто, что смешает им все карты, в точности так же, как они смешивают наши. Нечто такое, что невозможно представить вне России... Поэтому не будем терять надежду. Давайте прощаться, обеденный перерыв заканчивается. Каналы связи остаются прежними. Доверьтесь мне, я постараюсь убедить Марка... Вообще-то он был моим лучшим другом... После него я почему-то и друзей не завел... Я сделаю все, что могу! Всего доброго!

Мужчины пожали друг другу руки и, хотя вокруг не было ни души, исподтишка оглянувшись, обменялись кейсами, после чего двинулись к противоположным выходам из парка. У западного выхода реббе Береша ожидал ярко-красный "шевроле", тут же рванувшийся с места, будто стараясь уйти от погони.

Его собеседник, видно перестраховавшись, оставил взятый напрокат "фиат" на платной парковке за углом. Однако у самой кромки тротуара его тоже поджидала какая-то машина с включенным сигналом аварийной остановки. Пастор, опасливо покосившись на нее, двинулся пешком к ближайшему светофору. Но дойти до перекрестка он так и не успел, потому что внезапно ожившая машина с погасшими аварийными огнями неожиданно выехала за ним прямо на тротуар...

* * *

В просторной гостиной двухкомнатного номера, прижимая к груди большой телефон, возбужденно ходил реббе Береш. Прижимая трубку к уху, он кому-то кричал возбужденной скороговоркой.

— Послушай, Марик! Я скорее поверил бы, что у Савеловки тебе подправил скулы Марсель. Очень хорошо могу себе это представить. Не забыл, как мы его из отделения забирали после драки в Сокольниках с арабскими студентами, гулявшими с русскими девушками? Таких ведь шовинистов, как вы с Марселем, поискать! "Татарин — это еврей со знаком качества!" — помнишь еще эту его прибаутку? И про — "нам, татарам, все равно"? Да...да...да... А теперь послушай меня! У тебя совесть есть? Ты можешь понять, что сейчас в России остались только те бляхи, которые мы привезли из похода? Ты можешь заткнуться и хоть что-то понять? Ты в состоянии понять, что пастор Белофф, с которым я говорил накануне, даже не дошел до своей машины... Не знаю, Марик, сколько после этого разговора проживу я... Но если ты жить хочешь, то немедленно беги к Фире! Не знаю, с какой рожей ты к нему побежишь! Если у тебя есть запасная рожа, тогда все проще. Но, по-моему, у тебя и запасной задницы не имеется. Пойми, дурак, они придут за тобой! Очень скоро! И тогда ты мне на шовинизм не жалуйся! Записывай из Устава напутствующих: "Трижды на день молиться о ниспослании божественного света Любви, пробуждающего Веру и дающего Надежду...".

Неожиданно в соседней комнате раздался сильный хлопок, зазвенели стекла, электричество мигнуло и по комнате прошел сквозняк. Береш прижал трубку к груди и молча посмотрел на темный проем двери соседней комнаты. Он подошел к столу, аккуратно поставил аппарат к массивному буковому органайзеру, потом осевшим голосом сказал в надрывающуюся криком трубку:

— Марик, погоди! Ты не вешай трубку... У меня... похоже, окно в соседней комнате хлопнуло, открылось, наверно. Я только закрою... Тут еще есть очень важная ссылка на Евангелие от Луки про светильник тела и огонь души... Как ты помнишь, именно Лука, по преданию, основал наш Орден... Очень важно! Секунду!

Положив трубку рядом с аппаратом, Береш торопливо вошел в соседнюю комнату и тут же, с внезапно накатившим ужасом почувствовав что-то, резко повернулся назад, к освещенному проему двери. Но чьи-то мощные руки уже перехватили его за горло, до реббе донесся странный звук, будто прямо в комнате кто-то с трудом встряхивал огромную тяжелую скатерть, и последнее, что он ощутил перед тем, как ему перерезали горло, полное отсутствие опоры под ногами...

В опустевшей комнате стояла гулкая тишина. И только телефонная трубка, лежащая на столе, видневшемся в освещенном квадрате двери, надрывалась криком: "Миша! Миша! Куда ты ушел? Миша, у нас три часа ночи! Что, в конце концов, ты о себе понимаешь? Ты ведь не "женщина моей мечты, бальзам души свежайший"!.."

МОГИЛЬЩИК

— "О! Женщина моей мечты, бальзам души свежайший!" — фальшиво проблеял чей-то голос возле самого уха Марины. — Да-а... С женщиной моей мечты, представьте себе, я познакомился на кладбище! Я тогда у друга там жил. В склепе цыганского барона, отравленного любимой женщиной, татаркой по национальности... Эх!.. Люба, Любонька, Любовь! Хорошо я там жил, не жаловался. Так правильно, лето же было! Или весна? А тут вдруг пришла она, Любовь. Любовь Васильевна Кочкина. Всю мою поломатую и несчастную жизнь озарила божественным светом любви... Папа у нее умер, а мужа у нее никогда не было. Они своего папу с мамой-пенсионеркой хороняли. Вернее, дело было так. Мама еще была живая, но это несущественно, а хороняли они как раз папу. Мне напарник-то мой и говорит шепотом: "Глянь, Михуил, две бабы — глупые, как табуретки, гляди, из-за еще папы воют! А у папы ихнего морда самая сатраповская, им бы радоваться, а они... Ты их, Мишатка, из вида не упускай!"

А мне, конечно, Люба сразу как-то по сердцу пришлась. Я с них даже денег за плиту не взял. Мы с товарищем плиты приспособились со старых могилок на новые переделывать. Начальство у нас как раз в тот год на Кипр всей бандой уехало, милое дело тогда было на кладбище! Тишина! Ни драк, ни перестрелок! Сирень цветет, каждую родительскую субботу стряпней домашней все могилы украшены. Свечки горят, вечера теплые, романтика! И мы по аллейке идем рука об руку с Любой, а я ей про всех известных покойниках рассказываю. Ну, кто что при жизни делал. Интересно ведь, с кем ее папе еще лежать и лежать... Любочка такой впечатлительной оказалась! Все меня за руку хватает и шепчет: "Как вы среди них жить не боитесь, Михаил Аркадьевич?" А что там не жить? Жить бы и жить... Но о зиме-то тоже надо было думать! На морозе походи-ка с кайлом... А телогреечка, сам знаешь, короткая! И это при моем-то радикулите! Ну, присели мы на постамент гранитный нашего бывшего смотрящего Пашки Крокодила, кругом птички, значит, поют, а Люба мне и говорит...

Марина Викторовна Фликовенко окончательно проснулась от того, что кто-то над самым ее ухом увлеченно рассказывал Седому, продолжавшему лежать на верхней полке, обо всех женщинах своей жизни. Вернее даже не поэтому. Кладбищенский романтик незаметно для Седого щипал ее сквозь жидкое железнодорожное одеяло за лодыжку и старался просунуть под его обманчивое тепло здоровую натруженную кайлом лапу. Она хотела прямым выпадом дать ему в ухо, но, приподняв руку, вдруг увидела в сером утреннем свете свой маленький беленький кулачок, и сердце оборвалось. Марина Викторовна беспомощно опустила руку. Она вспомнила весь вчерашний день, а главное, то, что она теперь женщина. Отчаяние ее было так велико, что она пропустила момент, когда кладбищенский ловелас все-таки сунул руку ей под одеяло. Вначале он, как ей показалось, просто хотел погреть под одеялом руку, мягким белорусским говорком повествуя, по какой причине ему пришлось на зиму рвануть из обжитого Чучково в родные Барановичи. Пригревшись, тихонькая ручонка его ожила, принялась настойчиво поглаживать за все неровности и округлости ее нынешнего, ни к чему не пригодного тела.

Неожиданно для себя Марина почувствовала, как в ней закрутилась и сразу же выпрямилась какая-то пружина. Она вдруг завизжала и вцепилась в волосы этого типа. Со своей верхней полки немедленно спрыгнул Ямщиков и, долго не задумываясь спросонок, принялся душить изворачивающегося Михаила Аркадьевича. Тот громко захрипел и мелкой заячьей дробью застукал руками в стенку соседнего купе над головой Марины Викторовны. Она хотела придержать его за егозившие по полу ноги, чтобы подсобить Ямщикову, но они услышали тихий предостерегающий свист Седого и тут же выпустили Мишатку.

В дверях стоял проводник, позади него толпились какие-то пассажиры.

— Что же это такое? А? Спрашивается? Если какой попутчик не по нраву, так его что, сразу душить? — укоризненно спросил Петрович

— Не сразу мы... Противный он просто... На кладбище жил, говорит... — с отдышкой проговорил Ямщиков.

— Я просто уверен, что это — железнодорожный маньяк! — обвиняющее ткнул рукой Седой с верхней полки в хрипевшего могильщика.

— А давайте я все-таки сам буду определять, кто из вас тут маньяки, лады? — без всякого почтения оборвал его Петрович, даже не глянув в сторону Седого.

Марина, натянув одеяло на подбородок, оторопело рассматривала наседавших на Петровича пассажиров.

— Если он противный, так ведь два купе свободных, договориться всегда можно! Мне что бригадира каждый раз на вас вызывать? — продолжал как-то через силу орать проводник исключительно в сторону Ямщикова, ритмично тыча рукою почти в лицо Михаилу Аркадьевичу.

— Раз два купе свободных, то почему ты его к нам направил? — примирительно сказал Ямщиков, засунув в вытянутую руку Петровича какую-то бумажку из кармана брюк.

— А кто вас просил первое купе занимать? — обращаясь к зашторенному окну купе, строго спросил Петрович. — Я вот и этому козлу сказал: "Иди на свободное место!" Я виноват, что у вас, пассажиров, такая воровская привычка во все купе тут же заглядывать и лезть в первое попавшееся? Я ведь предупреждал, что двери в нашем вагоне закрываются плохо! Пипку на двери подними, к тебе уже не сунутся. Литву проехали — подними пипку и спрячь вещи! Что сложного-то? Пятое купе подняло пипки - к ним не достучишься, хотя там два места свободны. Я виноват, что у нас в стране советов - ни слов, ни добрых советов никто не понимает? У нас ведь пока билеты всем продают: и маньякам, и психам, и алкоголикам... Та-а-ак! Расходимся, умываемся, санитарная зона через сорок минут! Биотуалетов для вас здесь не предусмотрено! Маньяков и алкоголиков тоже касается! В туалет надо валить, как проснулись, а не попутчиков душить! Нахлебаются с вечера... — пропел Петрович, оттесняя пассажиров от купе и прикрывая за собой дверь.

Утирая выступившие от удушья слезы, потерпевший, с опаской глядя на спокойно собиравшего бритву и полотенце Ямщикова, просипел:

— Так бы и сказали, что молодые едут. А я думаю, чего женщина лежит зазря, скучает... Так бы и сказали! Мне щас даже в туалет не надо, извините, дамочка!

— Ты бы заткнулся, а? Шел бы на свободные места, пока живой, а? — не глядя на попутчика, зло ответил Ямщиков. Подав полотенце и зубную пасту, он приказал ей: —Нечего тут приключения на чужую шею собирать, Марина, иди в туалет очередь занимать!

Седой тоже согласно кивнул, и Марина, захватив полотенце и туалетные принадлежности, вышла из купе.

Особого порыва к гигиене тела в их вагоне не наблюдалось. Видно, все обсуждали утреннюю разборку в первом купе. Впереди нее стояла только женщина с мальчиком лет пяти. Эту женщину Марина вроде не видела в толпе. Мальчик молча взбирался на ящик для мусора и, закрыв глаза, прыгал с него на пол, а женщина тоже молчала, прислонившись к косяку. Марине очень хотелось подойти, толкануть дверь как следует и сказать пару ласковых словечек засевшему в туалете типу, но она понимала, что ей надо учиться вот так же молча стоять и терпеть, как эта женщина, потому что она теперь такая же. Она опустила глаза и вдруг обнаружила, что стоит только в какой-то длинной майке, которую ей вчера дал Седой. Стоять в ней было холодно, рукавов у нее не было, вообще какая-то тоненькая была эта майка. Женщина скользнула взглядом по ней, и Марина поняла, что выглядит она, с точки зрения этой женщины, как-то неподобающе. Наверно, сверху надо было надеть такой же халат, но у Седого халата для нее не оказалось.

Действительно, Марина производила двойственное впечатление. С одной стороны она была вроде ничего. Но с другой стороны, она еще не научилась выходить из купе, предварительно расчесав пышные, сбившиеся за ночь в копну волосы. Майка, которую вынул ей из своего объемистого баула Седой, не просто подчеркивала грудь, она совершенно неприличным образом выдавала полное отсутствие нижнего белья. А ниже майки у нее располагались неплохие даже по прежним, довольно придирчивым меркам их с Грегом драгунского полка, женские ноги. Они были совершенно без растительности с гладкой розоватой кожей и с такой маленькой, ровной ступней... Марина так засмотрелась на ноги, которыми теперь располагала в наличие, что, подняв глаза, сразу испытала шок, столкнувшись с этим пристальным змеиным взглядом. Женщины с мальчиком уже не было, а у двери туалета напротив нее стоял неприятный лысый мужчина в большом махровом халате. Ладони его были прикрыты вафельным полотенцем. От неожиданно возникшей неловкости, она опустила глаза вниз и увидела, что его ноги обуты в огромные ортопедические ботинки... Неужели это сар? Или ей опять мерещится, потому что она теперь всего лишь баба? Откуда взяться сару в поезде?..

Марина отступала под холодным пронзительным взглядом пассажира, стараясь даже не задумываться, почему это надвигавшийся на нее мужчина начал скручивать свое полотенце удавкой, но краем глаза она все же увидела, что под полотенцем этот страшный, до дрожи в голых коленках, жуткий тип прятал необыкновенно когтистые лапы. Да это маньяк какой-то! Не зря же Седой что-то про маньяков говорил... Командировочный в халате и лыжных ботинках на каблуках подходил к ней вплотную, оттесняя к мусорному ящику, на который она в изнеможении опустилась, прижавшись полуголой спиной к холодному стеклу. Голова ее беспомощно запрокинулась, глаза закатились...

Боже мой! Только сейчас она вспомнила, что сняла на ночь этот дикий, ужасный бюстгальтер, в котором можно было бы хоть ножик спрятать... Руки стали словно ватными... Какая же она беспомощная! Да и как бы она сейчас ножик доставала? Неудобно ведь при мужчине из бюстгальтера что-то доставать... Странно, ей почему-то очень захотелось на весь вагон позвать маму... Мамочку! Ну, почему она здесь одна? Он же сейчас ее точно задушит! Какие страшные люди кругом! Где же ее мамочка? Где?..

Неожиданно в Марине вновь начала закручиваться непонятная ей пружина, сидевшая глубоко внутри ее нового тела. Чувствуя у самого лица смрадное дыхание, смешанное с мятным запахом зубной пасты, Марина целиком положилась на судорожный порыв своего слабенького никчемного тела, вдруг решительно захотевшего жить. Совершенно помимо ее воли рука с тонкими, будто прозрачными пальчиками осторожно просунулась сквозь полы халата между ног пассажира, вцепилась коготками во что-то мягкое и принялась методично выкручивать это что-то вначале по часовой стрелке, а потом против нее, а потом все резче, резче, быстрее!

Дикий вопль заставил всех вывалить из купе, но первым подскочил, конечно, Ямщиков. За его спиной возник и вездесущий Петрович.

— Да что же это с вами, гражданочка, такое сегодня, а? — спросил он плачущим голосом. — Ходите тут в мужском исподнем, народ до дикого крика пугаете!

— У него, наверно, живот прихватило, пока в туалет очереди ждал, — высказал предположение Ямщиков, всовывая что-то в руку Петровича.

— Наверно, — охотно согласился Петрович, быстро пряча руку в карман. — Оделись бы вы, дамочка, хотя бы! Купаться, что ли, в туалете собрались? Так я без сменщика, туалет грязный!

— Пойдем, Флик, — потянул Ямщиков Марину с ящика. — А ты чо зенки вылупил? — бесцеремонно отпихнул он типа с удавкой, ловившего воздух открытым ртом. — Как двину промеж глаз, так враз людей пугать перестанешь. Вопит еще! Давно бабу не видал? Подумаешь, в майке! Не без майки же! Попадешься ты мне, падла, у темном уголку!

Ямщиков обнял Марину за плечи и повел по проходу к купе. Петрович продолжал громко ругаться на того гадкого пассажира, которого, вдобавок к выкатившимся зенкам, еще и вырвало на пол перед туалетом. Петрович продолжал гундеть на весь вагон, что теперь напарника вообще не дождется, что этот рейс ему серпом по всем гениталиям выйдет, что их вдруг не пускают в Москву по Октябрьской железной дороге и за каким-то хером направили по Московской железке к Рязани. А кому на фиг нужны удавы в Рязани? Он лично таких козлов не знает. И щас они прокатятся по памятным местам татаро-монгольского нашествия. Листвянка, Задубровье, Чучково, Сасово... Делать ведь абсолютно нечего, кроме как собою такие дыры затыкать, будто они какие-нибудь сдвинувшиеся татаро-монголы!

Ямщиков, замедлив продвижение, с кривой ухмылкой выслушал его жалобы. Громко, не столько для Петровича, сколько для типа, пристававшего к Марине, пропел: "А как в городе Рязани пироги едят с глазами! Их жуют, блядь, их едят, а они во рту глядят!"

До самой Марины этот шум сзади и смысл его песни доходили очень плохо, вернее совсем не доходили. После холодного стекла рука Ямщикова казалась такой теплой. Поразительно, но ей даже не казалось странным, что человек, с которым они знали друг друга так давно, обнимает ее плечи, едва прикрытые майкой. Более того, ей почему-то это было приятно. И Марина впервые с прошлого дня подумала, что быть женщиной не так уж и плохо. Иногда.

— Слушай, Грег, ботинки у него какие-то странные, — решила она все-таки поделиться сомнениями с Ямщиковым. — Мне кажется, что это сар!..

— Да какой это в жопу сар? — развернув ее за плечи к согнувшемуся возле туалета пассажиру, сказал Ямщиков, даже не понижая голоса. — Если это чмо — сар, то я — балерина Большого театра! Ты сопли-то вытри, сучонок! Разнюнился, вонючка! Щас я тебе добавки добавлю от души!

— Прекрати! — хором заорали на него Петрович и Марина, поняв, что Ямщиков на самом деле решил добавить пассажиру, который и так производил отталкивающе жалкое впечатление. За спиной у него вообще обнаружился незаметный вначале горб, левую ногу он странно приволакивал, судорожно двигаясь к купе и пытаясь отчего-то заслонить глаза. Похоже, что он вообще беззвучно рыдал в вафельное полотенце от перенесенного у туалета потрясения. Марине немедленно стало стыдно. Поднять руку на инвалида! Может, человек просто хотел в окно поглядеть?

Почувствовав общее недовольство, Ямщиков тоже неловко хохотнул и потрепал угнетенную его вспышкой Марину за плечи. По прежнему в обнимку они направились к первому купе. Вдруг, с силой сжав голое плечико попутчицы, подавленной запоздалым раскаянием, он прошептал:

— Гляди, Флик, раньше ведь этого не было!

Они подошли вплотную к пожелтевшей бумаге, висевшей между окнами с грязными, пахнувшими пылью шторками. Под крупным заголовком "Расписание движения" был изображен серенький тепловозиком с бодрой надписью на боку — "Вас приветствует МПС России!" За период ночного вихляния вагона по вражеской литовской территории кем-то неизвестным были сделаны свежие наклейки поверх плотной, засиженной мухами пленки расписания. Вагон теперь направлялся в обход основных железнодорожных магистралей, а над двумя неизвестными разъездами Красноярской железной дороги, захватывая станции Восточно-Сибирской дороги, красовалась небрежно налепленная наискосок надпись — "Армагеддон N 3, стоянка 4 мин.".

В этот момент и Марина сквозь стук колес, вопли Петровича и наглый свист Ямщикова явственно услышала в пятом купе шелест кожистых крыльев и чье-то тихое шипение: "Сгинешь-шш... Сгинешь-шш..."

ФАКЕЛЬЩИК

Сквозь стук сорванной с петель двери, вопли чаек и свист ветра Флик явственно услышал шелест и хлопанье кожистых крыльев и тихое шипение: "Сгинешь-шш... Сгинешь-шш..."

Флик, смотрел на странную, вытертую бляху с четырьмя святыми, в которых с трудом угадывались очертания женщин. Изображения обвивала по краю большая блестящая змея. От прибывавшей в домишко воды стало совсем холодно, он зябко повел плечами и спросил матушку:

— А разве такие змеи бывают?

— Папаша мой говорил, что бывают. Они живут в жарких странах и ползают по деревьям. Так он мне говорил. Правда, выпивши он тогда был. Но это к делу отношения не имеет. Ты спи, сынок, спи, я тебя покараулю, — ответила ему матушка.

Она покрепче ухватилась одной рукой за стропилину, а другой обняла его, укутав своей шалью. Они с утра сидели под крышей своего дома на старой деревянной перекладине, соединявшей стропила. Вода прибывала, а никто из соседей почему-то не спешил к ним на помощь. Но матушка сказала, что деревенский староста знает, что дамбу прорвало, а уж крестный обязательно успеет к ним до прилива. Внизу плавал матушкин топчан, два табурета и кухонный столик. Все остальные вещи были надежно укрыты в два больших сундука, привинченных к полу.

Нацепив дедушкину бляху на грудь, Флик прижался к матушке, закрыл глаза и стал думать о дальних странах, в которых тепло. Постепенно и ему становилось все теплее, а потом и жарче, как в тех странах, где бывал дедушка...

Матушка шептала склонившемуся ей на грудь сыну, что Змей на дедушкиной бляхе - это символ всего сущего. Дедушка рассказывал ей про бляхи, где огромный Змей держал на себе Землю. Правда, сам он их не видел, это были очень старые бляхи, оставшиеся от прежних времен. Засыпая, Флик думал, что во все времена Змею с дедушкиной бляхи находится работа. Море наступает, а Змею все труднее поднимать на себе землю... Под матушкин шепот он старался думать только о Змее, чтобы не думать о соседях, оставшихся на дальней косе, полностью скрывшейся под водой... о том, что им с матушкой, скорее всего, некому будет прийти на помощь...

Потом он почувствовал, что чьи-то сильные руки подхватили его, и голос крестного сказал:

— Занедужил парнишка! Горит в лихорадке Флик-то наш, матушка Лерк! Вы сами сползете в лодку, или подсобить? Да держу я, держу!

Флик почувствовал под собой покачивание лодки, рядом с ним зашлепали весла, сильный порыв ветра, освеживший горевшие щеки и лоб, подсказал ему, что они уплывают сейчас все дальше от дома. Вновь сквозь болезненную дремоту чей-то голос зашипел куда-то чуть ниже подбородка, где болталась сейчас дедушкина бляха: "Сгинешь-ш-ш! В море сгинешь-ш..." Флик приподнял голову над мокрой кормовой доской, чтобы разглядеть того, кто хлопал крыльями со стороны моря и пророчил недоброе. Но трут отсырел, факелы на корме не горели, сосед Иосиф Штекель, крестный Флика, ругаясь втихомолку, правил по памяти, пытаясь не врезаться в стволы придорожных деревьев. Потом Флик почувствовал, что хлопанье крыльев становится ритмичнее, а с каждой минутой ветер усиливается. Иосиф с матушкой принялись бормотать молитву Заступнице Небесной, с ужасом глядя на поднимавшуюся у горизонта волну. И почему-то в этот момент Флик понял, что факелы должны гореть, будто кто-то сказал внутри него строго, почти приказал: "Зажги факелы, мальчик!" Он всегда в бреду слышал разные голоса внутри себя, а этот голос был ему чем-то знаком. Поэтому Флик машинально щелкнул пальцами возле смоляных факелов, как это делал иногда в детских снах, и, как в тех снах, они вдруг вспыхнули нестерпимым беловатым пламенем. В их свете старик сосед, громко чертыхаясь, быстро стал выворачивать налево, от торчащей из воды ендовы овина сырника Марша, а матушка принялась кричать, что нельзя поминать лукавого в такую ночь, что они все погибнут из-за его ругательств. Но уже через полчаса ходу вдоль затопленной косы в свете факелов и разрывов молний у дальней кромки горизонта их с матушкой ссаживали на втором этаже ратуши.

Факелы сгорели быстро, хотя с их светом что-то изменилось вокруг. Ветер стих, а вода будто остановилась. Церковный служка, следивший за уровнем воды, сообщил снизу, что вода перестала поступать, не дойдя до синей отметины. Все население окружных мыз и хуторов принялось истово молиться, чтобы земляная дамба выстояла до утра и проран не размывался.

Флик приходил в себя и проваливался в беспамятство под тревожный шепот соседей, гадавших, не повредило ли водосбросы двумя милями ниже и что с ними будет, если жители у водосбросной плотины больше не захотят портить ради них посевы, сбрасывая воду?

Под утро приплыла барка с водосбросов с тревожно мычащим огромным быком на борту. По ратуше пронесся восторженный шепот: "Жители с плотины опять решили помочь! Они прислали быка и целый борт гашенки!"

К утру Флику стало легче. Он с любопытством смотрел, как в сером предутреннем свете все мужчины собираются на проран, доставая со стропил ратуши парусиновые мешки с веревками и связками крючьев. Чтобы добраться до мешков, надо было пройти несколько шагов по стяжке стропил над затопленным залом ратуши. И когда их соседи принялись деловито бродить по бревнам над плескавшейся водой, как по реям, Флик представил себя на огромном корабле, о каких ему рассказывал крестный.

На проран собирались и женщины, громко переговариваясь насчет каких-то камней и яиц. С упрека госпожи Шильке госпоже Браун в том, что последняя решила утаить большое лукошко яиц, которое сыновья госпожи Шильке видели собственными глазами, когда снимали семейство Браун с чердака, между женщинами разыгралась нешуточная потасовка с визгами, гнусными оскорблениями и запусканием цепких пальцев в чужие волосья. Церковный сторож, господин Рильса, усмирил вспыхнувшую ссору несколькими хорошими тумаками колотушкой, которой он отбивал ночные часы. Оставив плачущих детей на попечение беспомощной матушки Лерк, все взрослые полезли в окна, притягивая за веревки лодки, качавшиеся на грязной воде возле ратуши. Флик, прижавшись к теплому боку матушки, молча смотрел, как соседи с криками рассаживались по лодкам. Пока вода стояла высоко им надо было успеть вывезти заготовки для устройства ряжей к прорану дамбы со стороны моря.

А когда лодки отвалили от ратуши, он вместе с соседской ребятней, облепившей окна, долго следил, как мужчины в мокрой одежде, от которой шел пар, с трудом гребли в юрких лодках. За лодками по воде медленно плыла нескончаемая вереница оструганных до белизны бревен с косыми выемками по краям, будто люди криками показывали ей путь. Разборные конструкции ряжей на всякий случай всегда лежали позади магистрата, привязанные длинной веревкой к выступавшей балке конька. Раньше Флик думал, что бревна привязывают так высоко, чтобы вор не смог незамеченным забраться на кровлю и отвязать их. Прочная хозяйственная жилка не допускала в нем мысли, что кто-то может перерезать замечательную пеньковую веревку или бросить ее, распутав морской узел возле аккуратно сложенных бревен. Теперь, глядя как плотник Тордсен, привстав в лодке, снимает веревочную петлю с конька и крепит ее к корме, подтаскивая ближе лениво качавшуюся на поверхности воды связку бревен, он, наконец, понял, что в их краях беды с моря ждут всегда, с упорством готовясь встретить ее подобающим образом.

Матушка и Флик с большим удовольствием наблюдали лодочное столпотворение у дамбы. Жили они одиноко, гости к ним заходили редко, а тут выпала редкая возможность посмотреть на всех соседей ближних и дальних, мокрых по пояс, с руганью несусветной и криками подвозящих бревна и камни. Матушка укутала Флика шалью и сказала:

— А ведь, мальчик мой, это ты вчера зажег факел, и они отступили!

— Кто, матушка? — с интересом спросил Флик, почти ничего не помнивший с того момента, как он помог перевалиться рядом с собой на перекладину матушке, вставшей на столик, качавшийся на всплывшей лежанке.

— А... сам скоро узнаешь, сынок! Запомни только: ты — Факельщик! И всегда верь себе! Вот, гляди, братья Кнесе! Долго же им нынче работать, сынок... Вот, видишь, они делают раствор. Не переживай, малыш! Сейчас соберут ряжи и подготовят хороший раствор, он будет твердеть и в море... Главное, что ты научился разжигать огонь! И я теперь спокойна! Тебя найдут, малыш, найдут раньше двух неразлучных...

На прибывшей барке в огромный котел высыпали все мешки с гашеной известью. Все местные ямы, где пережженный известняк с побережья гасился годами, были затоплены. Над баркой вздымалось белое облако ядовитой пыли, поэтому лица мужчин и даже голова быка были обвернуты пестрыми платками. К борту начали причаливать лодки, заставленные плетеными корзинами с песком. Воду в котел лили из спускаемых прямо за борт деревянных ушатов. Потом вышел огромный мужик в синей куртке и таком же синем платке и принялся багром перемешивать содержимое котла, качаясь на помосте, еще не законченном плотниками. На старой, несмоленой шлюпке приплыли молчаливые бабы с окрестных мыз, побитые утром сторожем Рильса. Над головой они держали корзины яиц, которые тут же пошли в котел. Когда женщины приподнимались, Флик видел, что подолы у всех мокрые, видно в шлюпке некому было вычерпывать воду.

Еще до отлива плотники успели собрать остовы будущих ряжей. При отливе уровень воды немного понизился, размытый у проранов верх дамбы обнажился, но у ратуши вода практически не ушла, поскольку основной поселок был расположен ниже уровня дамбы. Со стороны осевшей на дно барки послышалось надрывное мычание быка, которого трое мужиков тянули за кольцо, вставленное в перемычку носа, на деревянный помост над котлом. Услышав мычание, матушка Лерк строго отозвала всех детей от окон, Флика она притянула за руку к себе и укрыла его с головой большим клетчатым фартуком. Но и через фартук Флик услышал почти человеческий, сразу же прервавшийся вскрик быка. Через минуту со стороны дамбы донесся грохот, будто на помост упал огромный валун, и руки матушки, державшие его за голову, ослабли. Дети кинулись к окну. Бык лежал на помосте, кровь с него медленно сочилась в котел. Женщины вычерпывали воду из шлюпки и кричали в сторону, что вода уходит, а им надо успеть. На помост снова поднялся огромный мужик с топором и несколькими ударами отсек голову и ноги мертвому быку. Затем, достав из-за пояса нож, сверкнувший над поднимающимся солнцем широким лезвием, распорол брюхо и сложил внутренности в мешок. Приободрившиеся женщины со смехом и шутками принимали все, что кидал им мужик в синей куртке, запачканной кровью, а когда они повернули шлюпку к поселку по быстро мелевшей косе, ветер доносил их веселую песню.

Флик плакал. Ему было очень жалко быка, от которого осталась большая туша. Возле нее возился тот страшный мужик, ловко подрезая что-то ножом и снимая шкуру. Матушка подползла к нему, тихонько потеснив детей, и успокаивающе погладила его по голове, сказав:

— Глупый Флик! Дамбе не выстоять перед морем, если не законопатить все щели между ряжами раствором на бычьей крови. Море останавливается только, если ему отдать жертву крови быка. Так задумано Господом нашим, поэтому надо принять все таким, как оно есть. А быку сейчас хорошо, гораздо лучше, чем с нами. Господь пустил его на вольные пастбища, успокойся!

До обеда Флик смотрел, как плотники ставили в размытую брешь прорана ряжи, заполняли их песком и камнями с обнаженного дна, и заколачивали верх досками. Потом все стали кидать камни и песок между ряжами, а страшный мужчина черпаком поливал их густым, на глазах схватывающимся раствором. Затем он, надсадно крича, опрокинул чан на край помоста, и все стали таскать раствор ведрами, принимая вытащенные из трюма барки тюки с паклей. С заднего двора ратуши до Флика доносился дразнящий аромат мясной похлебки. Мяса Флик с матушкой не ели давно, поэтому Флик почти успокоился, уверенный, что быку сейчас хорошо, ведь матушка его никогда не обманывала.

Детей женщины накормили еще до обеда, уложив спать на влажных досках, застеленных отцовскими куртками. Матушке с Фликом досталась огромная берцовая кость, которую они вдвоем дочиста обглодали. Флик так и заснул с нею в руках, прижавшись к теплому боку матушки.

...После тех злополучных дней, завершившихся спуском нижней плотины и большим праздником, на котором зажарили обескровленную тушу быка, прошло не так много времени. Хотя и довольно, чтобы Флик превратился в высокого худого юношу с пробивавшимся на щеках пушком, но настолько яркими были те давние события, что он мог закрыть глаза и представить все до мелочей.

Спустя четыре года после наводнения матушка Лерк отошла во сне смертью праведницы. Она задремала с деревянными спицами в руках, закончив вывязывать пестрые чулки для Флика. В этих чулках Флик и проводил ее в последний путь вместе с крестными с соседней мызы, где он родился шестнадцать лет назад в такое же ненастное время. Крестные помогли ему продать нехитрый скарб, пожитки и саму мызу, кое-как расплатиться с долгами и налогами. И перед самым Рождеством крестный повез Флика продавать на службу в драгунский полк, квартировавший неподалеку. Флик, впервые в жизни покидавший родные места, сидел на той же повозке, на которой шестнадцать лет назад крестный вывез из смертной дремы матушку Берту Лерк. Он растерянно смотрел на знакомые с детства придорожные ветлы, с грустью понимая, что, скорее всего, увидеть их вновь ему уже не доведется.

ОГОНЬ, ВОДА И МЕДНЫЕ ТРУБЫ

Стоя в тамбуре вместе с явно недовольным ее присутствием Петровичем, Марина с жадным любопытством смотрела на заснеженные придорожные ветлы, с грустью понимая, что ландшафт поменяется, а увидеть эти деревья вновь ей, скорее всего, уже не доведется.

Седой не препятствовал ее пребыванию в ближнем тамбуре, понимая, что сейчас ей необходимо побыть одной. Но в дальний тамбур уходить запретил. Проверять ее постоянно выходил Ямщиков. Он молча курил рядом. И, как ни странно, это сочувственное молчание помогало ей привыкать к поселившейся внутри плаксивой тоске, глазам на мокром месте, странным взглядам проходивших мимо мужчин... Нет, привыкнуть к такому невозможно! Ямщиков со вздохом кидал сигарету, хлопал ее по плечу и, понурившись, с видимой неохотой уходил к Седому, непрерывно ворчавшему, что надо даже в пути все время работать. Хотя бы головой.

У каждого полустанка, на платформах электричек Марина жадно разглядывала ежившихся на пронизывающем ветру женщин с котомками, пытаясь угадать, что могло заставить каждую из них пренебречь домашним теплом и двинуться в дорогу. И на каждой платформе ей казалось, что среди незнакомых женских лиц на нее глядит лицо той, которая снилась всю ночь с еще неоконченной парой чулок на спицах. Мама... Мамочка...

Состав медленно подходил к перрону вокзала небольшого, уютного городка. Однако прицепной вагон, как и предполагала Марина, остановился далеко от здания вокзала, напротив грязных складских клетушек, за которыми начиналось депо. Проводник мрачно пробурчал себе под нос: "Вроде к скорому цепляют... "Жигули" номер десять... Хоть бы до Рузаевки дотянули, жлобы... Покатимся сейчас через срань Господню... Запищиково, Мокша, Пишля... По названию видно, какие там уроды подсесть могут... Ненавижу! Причем, всех!" После этого спросить, что это за станция у кипевшего ненавистью Петровича она так и не решилась.

Со стороны вокзала к вагону спешила молодая женщина с сумками. Кинув взгляд на проводника, намеренно не спускавшегося из вагона, Марина поняла, что сейчас он сорвет на незнакомой пассажирке свое раздражение против всех. Он так и не поднял тяжелую металлическую крышку над ступеньками вагона, поигрывая свернутым желтеньким флажком. Вдобавок, якобы невзначай, он выставил на крышку левую ногу, обутую в огромный, давно нечищеный ботинок. Ногу Петрович выставил вроде бы без всякого умысла, но это мешало пассажирке забросить тяжелую сумку и освободить хотя бы одну руку. С отчаянием она смотрела, как проводники состава один за другим выбрасывают желтые флажки...

— По... по! По-по! — умоляюще лепетала женщина снизу. Марина видела, что Петрович едва сдерживается, чтобы не заржать над тем, как потешно эта растрепанная бабенка пытается сказать "Помогите, пожалуйста!".

Нервы ее были на пределе. Марина поняла, что не выдержит, если Петрович еще и заржет вслух. Нет, дальше она с ними никуда не поедет, если этот хмырь в нечищеных ботинках сейчас закатится противным смехом, повторяя "По... по! По-по!".

Почти не соображая что делает, она подняла правую руку и машинально провела сухой подушечкой большого пальца по безымянному, среднему, указательному пальцам... Костяшки немедленно щелкнули, электричество в тамбуре мигнуло вспышкой... На минуту ей показалось, что она ослепла, наступила полная темнота и время остановилось. В ушах непрерывно звенело, из последних сил она ухватилась за холодную металлическую решетку на окошке задраенной двери, чтобы не упасть...

Когда она пришла в себя, поезд уже набирал скорость. В тамбуре никого не было. Дверь напротив тоже была уже закрыта. За ней бежали неказистые частные домики и деревянные многоэтажные бараки пригорода...

— Флик, Петрович сказал, что ты неважно выглядишь, — вошел в тамбур Ямщиков. — Ему некогда было тебя до купе довести, он пассажирку какую-то устраивает. Что с тобой?

— Уже лучше, — прошептала Марина, понимая, что ей действительно пора отправляться в ловушку купе. — Седой спит?

— Уснул. Так что пошли чай пить. А то проснется наш работничек, я сам с тобой в тамбур сбегу. Давай хоть пожрем спокойно, — улыбаясь сказал Ямщиков, интуитивно ухватив ход ее невеселых размышлений. — Ничего-ничего, Флик! Справимся! Не впервой!

Понемногу вагон наполнялся пассажирами, захныкали дети, засновали к титану озабоченные мамаши. В туалет все-таки как-то надо было попадать. Марина нарочно старалась приурочить свой проход мимо пятого купе к пику оживления. Специально осторожно выглядывала в коридор и старалась шмыгнуть мимо дверей пятого купе, если замечала людей перед туалетом. Перед Рязанью восьмое купе заняла уютная старуха Серафима Ивановна, которая пригласила Марину вместе со всеми женщинами, ждавшими своей очереди в туалет, на вечерние посиделки с домашними пирожками.

Сообщив Седому и Ямщикову о приглашении на "бабскую вячорку", как выразилась старушка, Марина безучастно уставилась в окно. Ямщиков отреагировал на приглашение именно так, как она и опасалась. Глупо заржав, свалился на полку. Конечно, ему-то было хорошо, весело. А ей теперь предстояло еще как-то выяснить хотя бы мучительные проблемы женской гигиены. Как они вообще в поезде-то ездят?

- Ну, что ты ржешь? - с укоризной поинтересовался Седой у Ямщикова. - А если бы ты также бабой появился, с бухты-барахты?

- А чо сразу я-то? Я-то здесь вообще ни при делах, - обиделся Ямщиков.

- Ни при делах, так молчи! Лучше собери Флику с собой что-нибудь из своих запасов. Бабы на такие дела с пустыми руками не ходят, - почти приказал Седой.

- Ну, правильно! Некоторые такие добрые за чужой счет, просто сердце радуется, - проворчал Ямщиков, залезая к своим запасам на верхней полке. - Такие душевные... чувствительные... нежные даже... Как мы все с такими бабами не родились! Держи, Флик!

- Ты прокачай их всех там, между делом, Флик, - не обращая внимания на Ямщикова, сказал Седой. - Узнай у них, с какой стати каждая вдруг потащилась на Восток... Думаю, там сообразишь по ходу дела. Но без пережима! Выясни, не чуют ли чего? В особенности допроси каждую на счет Конца Света. На мягких лапах, с подходом...

- Да-да, допроси их, Флик! - заржал Ямщиков вслед Марине. - В особенности, на счет Конца Света. Запиши все под диктовку, что тебе эти бабы расскажут.

С тяжелым вздохом Марина вышла из купе. Задвигая дверь, она услыхала тихий смешок Ямщикова: "В протоколе про Конец Света не забудь заставить каждую расписаться!"

На посиделки Анна, которая давеча скакала на глазах Марины с писком "по-по!", принесла к пирожкам сладкий вишневый ликер. А Лариса, разместившаяся с двумя шебутными пацанами двух и семи лет в последнем перед туалетом девятом купе, угостила всех солеными огурцами и квашеной капустой. С выданной Ямщиковым неизменной вакуумной упаковкой ветчины Марина чувствовала себя вполне в своей тарелке, нисколько не хуже других.

Особое ее внимание тут же привлекли женские замечания о двух извращенцах, ехавших в пятом купе. Оказывается, каждая из попутчиц наотрез отказалась занимать соседние купе. Лариса слышала дикий крик маньяка, напавшего на Марину возле туалета, но сама видела только, как тот наблевал у двери ее купе. Серафима Ивановна решительно одобрила действия Марины веским замечанием: "Правильно! Нечего этих уродов распускать! Всем им надо яйца пооткручивать!"

Необъяснимый страх перед пятым купе сделал память Ларисы какой-то избирательной. Марина мысленно восстановила лица пассажиров, крутившихся возле титана, когда Ямщиков душил могильщика. Лариса там тоже была, но почему-то этого не вспомнила. Женщины явно что-то чувствовали недоброе, зябко поводя плечами, объясняя свой дискомфорт и тревогу тем, что просто очень не любят всякого рода извращения.

Веселье небольшой женской компании добавил неожиданно появившийся в дверях Петрович, вдруг расщедрившийся на растворимый кофе, вафли и сухарики. Сам принес и кипяток в стаканах с чайными ложечками. Повиснув на косяке раздвижной двери, он, игнорируя настойчивые приглашения Серафимы Ивановны, только восторженно смотрел на Анну, раскрасневшуюся после ликера и захватывающих разговорах об извращениях. Как только он уходил, чтобы через несколько минут опять явиться с подношениями, женщины, уткнувшись в подушки, буквально плакали от хохота. Не смеялась одна Анна. Она лишь робко улыбалась товаркам, с нескрываемым удивлением рассматривая свое отражение в темном зеркале окна...

Всю предыдущую ночь Марине снился странный хихикающий змееныш, представившийся Кириллом. Он ласково терся о ее ноги и уговаривал пройтись с ним в ближайший лесок, который был рядом, рукой подать. У Седого и Ямщикова спросить о змее Марина отчего-то стеснялась. Но при Серафиме Ивановне она решилась поинтересоваться, к чему это змейки снятся?

- Это, касатка, к смене твоего женского положения, - уверено заявила старуха. - Высокий мужик из вашего купе в кожане - вполне подходящий для такого дела, поверь мне. Уж не знаю, чего у вас с ним, а раз змей приснился, значит, тебе надо без лишних сомнений к этому мужику цепляться. Змеи снятся к достойным внимания девицы мужикам. С неоспоримыми достоинствами! У нас в деревне старые люди про таких мужчин говорили с уважением: "Галавища в маслище, сапажища в дегтище, а партки набиты змеей!" Змей-то тебе, значит, тоже намекает! Ясно, что ты - девушка в таких делах неопытная, вдруг промашку дашь?

- Да как же так, Серафима Ивановна? - не согласилась с ней Лариса, сунув со стола несколько пирожков робко заглянувшему в дверь купе старшему сынишке. - У меня маменька говорила, что змеи с небес попадали при свержении в преисподнюю нечистого, что они произошли из крови Каина. У нас дык говорят, что за убийство змеи прощается несколько грехов. Так и говорят!

- Змей змею - рознь, Ларочка! - рассудила Серафима Ивановна. - Раз они с небес попадали, значит, куда раньше Каина там завелись. Ясно, что в любом из нас и плохое, и хорошее намешено. А чем змеи нас хуже? Но здесь-то дело совершенно прозрачное! Раз при таком фасонистом мужике Маринке змейки снятся, так это же понятно к чему! Также понятно, что с любым самым расчудесным мужиком - сопли на кулак намотать придется. Так ведь не змеюка ж в том виновна. Сама-то, Ларочка, куда с пацанами среди зимы тащишься? В тюряге благоверного навестить! И от кого мы это слышим? Не журись, Лариса, я буду последняя, кто скажет, будто твой мужик - тюремщик и подлец. Смотри, какие отличные от него пацанчики завелися! Ясно, что по глупости туда твой соколик залетел, по твоему же недосмотру. Ты ребяткам сухарики и вафли от проводника сложи, мы их кушать не будем. Нам внимание от нашего вожатого дорого. Так ведь смех и разбирает... Анюте, после таких чудес, и вафли поперек горла... Ой, девки, не могу! Эк, его Анна сразила! Под корешок!

Серафима Ивановна захихикала, прикрыв рот шерстяным платком. Смутившаяся Лариса боялась поднять глаза на соседок. Но, поняв, что никто ее не осуждает за мужа-тюремщика, передала вафли со стола, жующему пирожок сыну.

- Кстати, Мариша, а ты змею-то, надеюсь, голой снилась? - продолжила змеиную тему Серафима Ивановна, как только сын Ларисы отправился в свое купе с вафлями. - Здесь мужиков нет, чего стесняться? Голой? Это очень хорошо, дорогая! Запомните на будущее, девушки, змею ни в коем случае нельзя сниться в одежде! Змея на одетого бросается, а голого не опасается... Так-то! Значит, змей этот не к плохому снился, а... к обычному. У нас по деревням раньше специально молоко в блюдечке оставляли, чтобы под домом змейка прижилась. При змейках и скотина лучше ведется, и земля плодится... Эх вы, девки, молодые еще, глупые... А я помню, как нечаянно убитую в поле змею мы старались тут же закапать и крест поставить, чтобы хозяин поля не умер. У всего сущего - свой хозяин имеется. От человеков только бесхозяйственность кругом... А где человек не хозяйничает - там все в полном ажуре! Чуть ведь не позабыла... Ой, Марина, Марина... Знаешь, у нас старые люди говорили, что с именин святой Марины змеи вообще не кусаются... Ничего плохого тебе этот змей не сделает! - уверено подытожила старуха. - Ты носишь имя святой, которой все змеи подчинялись!

Слушая Серафиму Ивановну, Марина чувствовала, как метавшаяся в ее новом теле душа начинает находить опору. Почти по-военному поставив себе задачу немедленно закамуфлироваться под женщину, она помимо собственной воли увлеклась течением чисто женского разговора, полностью отдавшись его непредсказуемому руслу. Ну, и пусть, что и Седой и Ямщиков только посмеются, скажут, что глупо всяких змей ублажать... Да что они вообще понимают?

Пытаясь для себя систематизировать сумбурное повествование Серафимы Ивановны, Марина заключила, что, по диким деревенским представлениям, приснившийся ей змеюка каким-то способом заключает в себе одновременно стихии огня и воды. Обычная река из воды, как и огненная, - прежде всего, отделяют мир мертвых от мира живых. Пока равновесие между миром мертвых и миром живых не нарушено, змей считается Хранителем всего сущего. А чтобы не нарушать равновесия, надо соблюдать и с огнем, и с водой ряд необходимых предосторожностей.

К примеру, считалось, что старинный обряд сжигания покойников, называвшийся раньше в народе "греть пойкойника" - прокладывает огнем прямой путь душе покойного в мир мертвых, чтобы холодная душа покойника не заплутала среди живых.

После второго стаканчика ликера Серафима Ивановна задушевно пропела духовный стишок "Жена милосердная", где добрая женщина, желая спасти новорожденного Христа, бросает в печь свою младенца. Однако, заглянув в печь после того, как опасность для младенца миновала, женщина с удивлением обнаруживает, что ребенок не сгорел в огне!

...В печи огонь-пламя претворилось,
Во печи всяки травы выростали,—
Всякими цветами зацветали.
Невредим младенец пребывает,
По различным цветам гуляет,
Евангельскую книгу читает,
Сам ангельския песни воспевает!

Прослезившись от сей умилительной для сердца картины, Серафима Ивановна сказала, что для сохранения общего равновесия гасить огонь на ночь следует со словами: "Спи, батюшка огонек!" Наплевать, что это - лампочка Ильича! Гасишь свет, пожелай то, что заведено. Кстати, плевать в огонь нельзя ни в коем случае, а ежели кто помочится в огонь, то огонь непременно иссушит этого негодяя заживо.

Клевавшая носом Марина вновь вздрогнула, услышав от Серафимы Ивановны свое имя. Оказывается, цепкая народная память сохранила множество сказаний о колдунье Марине, умевшей разжигать любовный пожар. По свидельству речистого былинника Кирши Данилова, та Марина, оказывается, могла щелчком пальцев вызвать особое пламя, которое зажигало сердца любовью... И будто бы при этом она творила такую ворожьбу:

Брала... следы горячия молодецкия,
Набирала Марина беремя дров,
А беремя дров белодубовых,
Клала дровца в печку муравленую
Со темя следы горячими,
Разжигала дрова палящетным огнем
И сама она дровам приговаривала:
"Сколь жарко дрова разгораются
Со темя следы молодецкими,
Разгоралось бы сердце молодецкое..."

Не менее бережного отношения требовала к себе и вода. Набирать воду следовало в молчании, а на ночь, чтобы черти не забирались, все крынки рекомендовалось плотно закрывать крышками.

Марина слушала, а перед глазами темной стеной вставала холодная вода, несущая смерть посевам, за которой хлопали чьи-то огромные страшные крылья...

Серафима Ивановна настрого предупредила, что душа человека после его смерти погружается в воду, потому никак уже нельзя использовать воду, имевшуюся в доме в момент смерти кого-либо из домочадцев. А лучше вынести из дома и вылить всю воду еще при агонии умирающего, чтобы душа не задержалась в ней. Эта вода навсегда останется мертвой. И эта мертвая вода, поднимаясь огромной стеной, является непосредственной предвестницей Конца Света. Самые отсталые граждане, приписанные к Ванюковскому сельсовету, знали, что, как только потекут все реки вспять - жди неминуемого Конца Света.

Поэтому вода, принося облегчение душе и телу, может погубить все живое, но по настоящему очистительной силой не обладает. Застой воды породит лишь смерть и гниение заживо самой матушки-Земли. Из воды выйдут невиданные гады, взгляд которых обратит каждую неприкаянную душу в пепел. И только огонь сможет очистить всю землю... Потому Страшный суд будет ознаменован тем, что огненная река протечет по всей земле от востока и до запада:

"...В Великий век, Великого месяца от Великого дня
Протрубят трубы медные и пробудят силу огненную.
Пожжет река огненная все горы и каменье,
И пожжет река огненная все леса со зверями,
И пожжет река огненная весь скот с птицами.
Тогда выгорит вся земная тварь
И нечисть предысподняя".

- А земля под огненной рекой будет гореть на три аршина, - страшным шепотом сообщила Серафима Ивановна завороженным слушательницам. - Бог-то и спросит: "Чиста ли ты, земля?" Земля в первый раз ответит: "Чиста я, Господь мой, как муж и жена!", и будет гореть на шесть аршин. Еще спросит Бог, тогда земля скажет: "Чиста я, Господи, как вдова!" И возгорится пламень на девять аршин... Спросит Вседержитель в третий раз, ответит ему земля: "Чиста я, как красная девица!" Вот тогда и будет суд...

От жутких разговоров о Конце Света вернулись к насущным проблемам гадания на воде, ведь не зря же в родных Ванюках Серафимы Ивановны говорили: "как в воду глядеть". Только на воде полагалось ворожить на женихов, кидать за околицу башмаки считалось дикостью и архаизмом. Сама Серафима Ивановна сама вышла замуж исключительно благодаря знанию старинной приметы. Засидевшись в девках, она вошла в воду по весне с соотвествующим подношением и с приговором: "Как быстро течет вода, чтобы так же быстро я вышла замуж". И хотя потом чуть концы не отдала от простуды, но замуж вышла и даже по шуму весенней воды заранее определила склочный и несговорчивый характер будущего супруга.

Однако все-таки в любовных приворотах силу огня и Лариса и Серафима Ивановна считали решающей, поскольку любовный пожар подобен только силе огня. "В печи огонь горит, палит и пышет и тлит дрова... так бы тлело, горело сердце у раба Божия такого-то - по рабе Божьей такой-то... во весь день, по всяк час..." - нашептывала старинный заговор старушка внимательно слушавшим женщинам.

- Ох, девушки! - умильно закончила краткий курс народных средств Серафима Ивановна. - Любите изо всех сил! И огонь, и вода - все одно ведут к медным трубам. Пока есть время, надо любить. А после времени уж и не спохватишься...

- А я... Давно уж крест на себе поставила, - невнятной скороговоркой заговорила упорно молчавшая весь вечер Анна, повернувшись от окна к попутчицам с красными глазами, наполненными слезами. - Думаю, только бы сил хватило дитенка поднять, да мать досмотреть... По всей Польше моталась... А знаете, как в этой Польше нас били и грабили?.. Мне, если честно, жизнь-то уже давно не в радость была.. А тут я как будто его всю жизнь ждала, девочки! - Внезапно голос ее сорвался, и она громко зарыдала.

Марина сама не ожидала, но от слов Анны у нее что-то вздрогнуло внутри, и тут же из глаз брызнули крупные горошины слез. Рядом басом завыла Лариса и, наконец, со вкусом, с тонким знанием дела, женский хор плакальщиц протяжными причитаниями украсила Серафима Ивановна. Только сейчас Марина почувствовала, как же надо было ей выплакаться все эти сумбурные дни, как ей надо было свалиться рядом с безутешно воющими женщинами на полку и выть обо всех глупостях, которые уже случились с ними от этих невыносимых идиотов-мужиков, и которые, конечно, ждут их в самом ближайшем будущем...

- Ой, да куды ж мене, сиротиночке, приклонить головушку? - выла Серафима Ивановна. - С какими дураками Господь прожить жизню сподобил, Матерь Божья, Пресвятая Богородица! Если бы вы, девки, такие чудеса видали, каких я навидалась... За что их любить? За морду косую и мозги набекрень? Ой, не могу! Так бы придушила всех энтих змеюк, всех гадов голыми руками! И ты, видать, Анютка, еще мало в жизни нахлебалась с энтими уродами, раз опять втюрилась... Дура ты окаянная! Люби уж, чего тут сделаешь... Ой, дуры мы, дуры...

Внезапно дверь отъехала в сторону. В проеме стоял разгневанный Ямщиков. За ним маячил Ларискин пацан, явно сбегавший за подмогой, как только услышал мамкин плач. В крайнем раздражении Ямщиков, кинув презрительный взгляд на притихших женщин, буркнул Марине: "Хорош здесь болото разводить! Шабаш на сегодня, бабы!"

Подождав, пока Марина, вытирая глаза, выйдет в коридор, Ямщиков безапелляционно заявил обескураженной его появлением старушке: "Я думал, что старые люди хоть немного ума к пенсии наживают... Но, видно, крыша едет не спеша, тихо шифером шурша... Крепчает маразм, мамаша? Народную примету не обманешь!" Повернувшись к заплаканным женщинам спиной, он рывком закрыл дверь купе.

СОРАТНИКИ

"Я думал, что старые люди хоть немного ума к пенсии наживают... Но, видно, крыша едет не спеша, тихо шифером шурша... Крепчает маразм? Народную примету не обманешь!" - безапелляционно заявил молодой, с явными перспективами дальнейшего служебного роста капитан по фамилии Веселовский обескураженному его резкостью майору Капустину. Под нос майору он сунул три листочка, над которыми майор корпел все утро.

Рядом с Капустиным сидел такой же, как и Капустин, старый пендюк майор Потапенко, тут же ненароком заинтересовавшийся листочками. Если с одним пендюком Капустиным капитан Веселовский как-то мирился, то можно было забыть о самой возможности плодотворной работы в присутствии двух старых пендюков, с присвистом хлебавших чай из аляповатых кружек, притащенных из дома майором Капустиным. Сколько раз капитан Веселовский просил своего сослуживца не приваживать майора Потапенко из отдела писем, этот старый пендюк ежедневно таскался чаевничать к своему земляку Капустину. Церемония чаепития происходила в просторном помещении отдела одного весьма засекреченного федерального учреждения. Повернувшись спиной к двум невозмутимо прихлебывающим чай старым пендюкам, капитан Веселовский вышел из отдела, рывком закрыв дверь отдела.

- Давно он у тебя такой... нервный? - спросил майор Потапенко майора Капустина.

- Да... с первого дня! - отмахнулся Капустин. - Все переживает, что обошли его большим делом, заставили всякой херней заниматься.

- А ты объяснил ему, что в нашем учреждении никто херней не занимается? - поинтересовался Потапенко.

- Объяснишь ему, как же! Он же английский знает и компьютером владеет... Я, Женя, давно смирился с неизбежным. Сколько меня еще здесь будут держать - буду работать, намекнут - уйду! - грустно ответил Капустин. - Я ему, как кость в горле. Все же без меня он был бы начальником отдела. Надо понимать, что наш потолок - для него самое начало карьеры.

- Да... Раньше мы работать учились, мы так к старым кадрам не относились, - заметил Потапенко. - А нынче сюда за карьерами приходят. Уже и не до работы становится. Какую полковник Федосеев замечательную карьеру делает! И Форд у него не Форд, а какой-то "Мейверик", секретаршей - супермодель работает. А где преемственность поколений, я тебя спрашиваю, где?

- Вестимо, где... в Караганде! - хохотнул майор Капустин. - Вот мой фитюлька и нервничает. Не светит ему в моем отделе ни Форда, ни супермодели.

- А что ты так про свой отдел ерничаешь? - строго спросил Потапенко. - Этот отдел начинался еще с чекистского отдела, искавшего Шамбалу и занимавшийся оккультными науками на серьезной научной основе. Кончили все, правда, очень плохо... После заключения того отдела о том, что Россия, по предсказаниям всех волхвов и чародеев, проиграла свой Армагеддон, поэтому неминуем общий Армагеддон, весь отдел расстреляли без суда и следствия во главе с твоим тогдашним предшественником - товарищем Блюмкиным по личному указанию одного усатого товарища с грузинским акцентом. Так что... не знаю, как на счет карьеры, а пулю в лоб здесь вполне заработать можно. Ты бы посоветовал своему сучонку все-таки поменьше выеживаться. Между прочим, до твоего перевода с периферии предыдущий отдел кончил свое существование весьма посредственно.

- Как? - с нескрываемой опаской спросил Капустин.

- Да почти в один день! - снизил голос до шепота Потапенко. - Майора Вахненко так и не опознанный автомобиль сбил, полковник Петрусев свалился в открытый канализационный люк, а капитаны Волков и Патрушев вроде бы из-за бабы поссорились. На балконе. Ну и упали оба с девятого этажа. Только...

- Что только? - шепотом переспросил Капустин.

- Только я читал в протоколах... перед уничтожением, конечно, будто бы у троих, Волкова, Патрушева и Петрусева, - были обнаружены странные колото-резаные раны на горле. Будто их кто-то на тонких ножах, предположительно стилетах, удерживал за горло, перед тем, как скинуть в колодец и с балкона...

- А чего же ты молчал, Женя? - в расстроенных чувствах произнес Капустин, вытирая лысину.

- Я, Капустин, не хочу, чтобы меня кто-то удерживал на этих самых стилетах над канализационным колодцем. Я много чего знаю, но молчу! - сложив руки на животе, сказал Потапенко с лукавым мудрым прищуром, который перенял с фотографии усатого кавказского товарища, лежавшей у него в верхнем ящике стола. - Усиленно делаю вид, что вообще читать не умею! Потому я, Капустин, и живу так долго. А ты думаешь, что отдел писем - это курортное местечко? До меня там начальников чуть не каждый квартал машины сбивали. Они, конечно, язык за зубами держать не умели, это точно.

- Слушай, - растерянно сказал Капустин, - я тут совершенно зашиваюсь... А этот молокосос сам видишь, как со мной поступает. Хожу вокруг да около... Не знаю, как к этому делу подступиться...

- Понимаю твои проблемы, майор, - веско сказал Потапов. - Слушай, что я тут наковырял тебе по дружбе. В семидесятых, в твоем тогдашнем отделе, по дурацкому делу проходила некая девица из Общества сознания Кришны. Представь себе, у нас и такое бывало. Замели ее, когда она, вместе с такими же отмороженными, получила инициацию от самого настоящего кришнаитского гуру. И происходило это все не где-нибудь, а непосредственно на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге, который тогда был городом-героем Ленинградом. Так вот, представь себе, на днях в обмен на мое личное досье, заведенное мною из доносов на некого гражданина Кривоногова, она, будучи уже немолодой особой пенсионного возраста, слила мне кое-какую информацию. Этот гражданин тоже тогда засветился на Дворцовой, но инициации не удостоился...

- Да при чем здесь какой-то Кривоногов и кришнаиты? Ты хоть в курсах, чем я тут занимаюсь? - разражаясь, спросил Капустин.

- Занимаешься ты, Капустин, грядущим Армагеддоном, об этом даже буфетчице со второго этажа известно. Ржут над тобою с секретаршей Федосеева, успокойся, - примирительным тоном вставил Потапенко. - Но я-то тебе не буфетчица! Слушай меня внимательно. Короче, кришнаитку заинтересовал Кривоногов по той причине, что на пару с известной мошенницей Маришкой Цвигун он создал некое "Великое Белое Братство". Эти двое объявили себя среди прочих юсмалиан - "божественной дуадой" в виде Иосифа и Марии Дэви. А поначалу эта Цвигун называла себя... Еленой Рерих, представляешь?

- Ну и что? Мало ли, как эти себя не назовут, — заложив руки за голову, протянул сквозь продолжительный зевок Капустин.

- Настоящая Елена Рерих, товарищ майор, имела косвенное отношение к тому чекистскому отделу, который Шамбалу искал, - не теряя терпения, ответил Потапенко. - Поэтому я тихонько перестал все доносы на них уничтожать. Можешь считать, что я на Цвигун за наше ведомство обиделся.

- Было бы из-за чего. Она же потом исправилась, стала какой-то Дэви.

- А вот тут на нее одновременно ополчились все христианские и кришнаитские конфессии. Заодно эта инициированная на Дворцовой подруга потребовала за свои сведения данные на "Церковь Последнего завета", они же виссариониты, и "Богородичный центр", а также на их адептов.

- А где ты это взял-то? У нас, вроде, никаких материалов на все эти заветы и центры не было.

- Места надо знать. Наивный же ты, Капустин. Говорят, можно вышибить петуха из деревни, а деревню из петуха - не вышибить. Давным-давно ведь в город уехал, а все у тебя наивняк из-под фуражки прет. Я тебе больно не сделаю, если скажу, что отдельные наши с тобой, Капустин, товарищи вовсю крышуют над этими богоявленными господами? А все бумаги у нас через кого проходят? Правильно, через мою канцелярию... Короче, неважно! Достал я ей эти материалы, а она мне поведала все, что знала сама. Дай-ка, мне, Капустин, еще одну ватрушку. С пониманием у тебя Тамара ватрушки стряпает. От этой столовской еды у меня только аппетит нагуливается...

- На вот... кстати, пирожки с луком и яйцом... Только сейчас Веселовский прибежит, договорить не даст, - озабоченно прибавил Капустин.

- Скоро не прибежит. Он зайдет к моим девкам в отдел, рассказать, какой я - старый пендюк. К Миле Белоусовой твой фитюлька клеится. Девочки его задержат, я их предупредил, что у нас с тобой - разговор государственной важности, - невозмутимо сказал Потапенко сквозь пирожок с луком. - Так вот! Существует некая общеконфессиональная организация все церквей Приврат Господень. Не крути головой, я сам знаю, что звучит... не очень. Основное занятие в веках у этих господ из Приврата, как мне объяснила кришнаитка, следить за тем, чтобы Армагеддон, который вообще-то у каждого времени и народа имеется свой собственный, — не слился в общую паскудную потасовку.

- Как локальный региональный конфликт, что ли?

- Совершенно верно! Она сообщила, что будто бы два раза эти козлы не уследили. Они считают, будто два Армагеддона, причем в новом времени - уже произошли! Мол, какие-то обряды с напутствием привратников они выполнить не смогли. По крайней мере, они в это искренне верят сами и даже раскаиваются. Знаешь, майор, раньше я историю делил по рабовладельческому, первобытно-общинному строю ...феодальный был еще строй... Сейчас, правда, не поймешь чего у нас за строй. Неважно! Пообщался я этой кадрой, так теперь у меня сама собою вся история начала делиться по Армагеддонам! Может, прав твой Веселовский? Может, это уже маразм?

- И не говори, Женя! — сокрушенно покачал головой Капустин. - Я как здешние архивы прочел, тоже слегка сдвинулся. Работа - будь она проклята!

- Да у тебя все архивы уже столько раз чистили, что там сдвигаться не с чего. Запоминай, Капустин! Первый Армагеддон, как я понял, связан с развитием капиталистических отношений и появлением бумажных денег. В принципе, и Карл Маркс чувствовал некоторую навязчивую мистику вокруг. Это место - о призраке, бродившем по Европе, помнишь? С чего это он вдруг о призраке написал? Никто у него над ухом со стволом не стоял, ногти плоскогубцами не драл, ток через гениталии не пропускал - сам, совершенно без давления раскололся! Улавливаешь? Вот! А второй Армагеддон у них по цепочке увязывается со Второй мировой войной.

- А сейчас что ли третий?.. — совершенно одурев, спросил Капустин.

- Третий, товарищ майор, третий! В нашей поливановской школе, вроде бы, до трех считать учили? — пошутил Потапенко. — Если точнее, то он еще, вроде бы, не начался, но, как меня кришнаитка заверила, на днях начнется.

- Жень, может нам в эти... центры или заветы податься? Может, ну их всех в задницу, а?

- Да брось разлагаться на службе, земляк. Что за разговорчики в строю? На кой они все сдались? Это дело для уродов и убогих, - подбодрил сникшего майора Потапенко. - Меня-то заинтересовало, зачем кришнаитке материал по сектантам? И знаешь, что она мне ответила? Уверен, не знаешь. Она сказала, что этот их Орден давно следит за подобными сектами, поскольку те на самом деле вовсе не Богу молятся, а... кому-то другому. Что в одной из сект может и произойти это самое. Но уже такое... бесповоротное.

- Жень, пива хочешь? - с явной безнадежностью в голосе спросил Капустин.

- Ты выпей, а я - на службе, - отрезал Потапенко. - Все не так сложно, как ты думаешь. Помнишь поговорку про то, что Бог - Троицу любит? Ну, здесь - наоборот получается. Типа нынешний Армагеддон будет последним в нашем времени. Про звездные карты, Мировой гороскоп и Великий год - я, честно тебе признаюсь, из ее слов ничего не понял. Но общий смысл такой: какая-то секта готовит где-то у нас Армагеддон. Туда отправятся какие-то Привратники, которым Орден Приврата должен дать напутствие. Иначе, мол, никак. Но! Это не основная фишка. По следу Привратников и тоже на этот самый Армагеддон идут два каких-то... сара. Кришнаитка до этого кололась по полной программе, а в этом месте, знаешь ли, замкнулась в себе. Понимаю, как ты сейчас воспринимаешь мои слова, но как только она шепотом мне сказала, что глаза у саров - желтые, так тут же, почти возле нас огромный джип врезался в восьмерку. Ты сам такое часто видишь в нескольких шагах от себя? Вот и я - тоже!

- Про саров Веселовский уже раскопал, надо отдать ему должное, - справедливости ради заметил Капустин. - А я пытался с утра с этими сарами разобраться, так сам видишь, как он моими же листками мне в рыло ткнул. Даже боюсь про чьи-то желтые глаза заикаться.

- Мне кришнаитка дала понять, что, в отличие от Привратников, сары - вовсе не люди, - с нескрываемым страхом заметил Потапенко. - А от майора Кургузкина осталась одна папочка по Сиблагу. Там... Постановление от мая 1943 г. и донос какого-то бойца ВОХРа. Сам Кургузкин начинал службу еще с Сибулона, как раньше Сиблаг назывался, знал все особые лагерные зоны, как свои пять пальцев. Что характерно, он так не смог найти ОЛП N45. Выяснил только, что этот пункт в условиях особой секретности вел железнодорожную ветку к какой-то сопке, и будто бы там дрезина взорвалась... Короче, все погибли, свидетелей нет. Кургузкин ушел на пенсию живым, но уехал к родителям жены в Орловскую область. Где его нынче искать - не знаю. Да и дергаться боюсь. Я тебе эту папочку под кителем принес, ты ее спрячь немедленно. И своему фитюльке не показывай. Не верю я таким, Ваня. Я вообще думаю, что такие, как этот молодой и ранний - только органы компрометируют. Завалит он все, вот увидишь.

- Да брось ты на парня напраслину наговаривать, - сказал Капустин. - У всех свои заскоки. Я бы тоже смотал куда-нибудь в Орловскую область от всего подальше, место бы ему освободил, и пускай они тут все армагеддонятся с такими же...

- Капустин, слушай меня внимательно! - строго оборвал его Потапенко. - Кургузкин так и не смог найти никаких следов офицеров внутренней службы Восьмичастного и Циферблатова. Личные дела всех сотрудников и вольнонаемных ОЛП N45, карточки контингента - тоже. Один раз ему почти повезло! Совершенно случайно он наткнулся на ордер, выдававшийся какому-то полковнику Восьмачастному на получение квартиры в высотке на Котельнической набережной. Но... раньше же не было мобильников с фотокамерой! Порядку-то куда больше было. Поэтому на его официальный запрос ему так же официально сообщили, что такого ордера не было и в природе быть не могло. Кургузкин все понял и больше не настаивал. А уже после него, знаешь, сколько было ориентировок на уничтожение всех доносов, где упоминались эти самые пресловутые "желтые глаза"? Я со счетов сбился! И недавно потребовали опять все уничтожить, наряду с корреспонденцией, где упоминается слово "олигарх". Но буквально на днях приходит ко мне новое письмо, там опять эта фраза из письма 43-го года! "А глаза у него на свету желтые"! Я его тебе туда же, в папку сунул. Ну, успехов тебе, земляк! За ватрушки и пирожки - спасибо тебе, как всегда. С такими ватрушками, Капустин, верится только в лучшее!

Тяжело вздохнув, майор Капустин закрыл за ним дверь на ключ и подошел к большому английскому сейфу, чтобы надежнее спрятать примятую дерматиновую папку, еще хранившую тепло объемистого живота Потапенко. Он всегда себя считал человеком действия, мало доверяющим душевным терзаниям и неуверенности, так часто посещавших окружавших его людей. Однако, закрыв за Потапенко дверь, он почувствовал, что его одолевают мрачные и тяжелые раздумья о будущем.

БОЕЦ

В их с трудом складывавшейся троице именно себя Ямщиков не без оснований считал человеком действия, мало доверяющим душевным терзаниям и неуверенности, так часто посещавших Флика и Седого. Однако, закрыв за собою дверь купе, он почувствовал, что его одолевают мрачные и тяжелые раздумья о будущем.

Флика в купе, естественно, не было. По коридору из конца вагона разносился визгливый бабский смех. Ясно, что все эти мымры вновь собрались вместе и Флика к себе увели. В тамбуре мимо него проскочили две какие-то бабы, нагруженные бутылками с пивом и судками из вагона-ресторана. Ямщиков слышал, как, закрывая дверь тамбура, одна кочерыжка сказала другой, понизив голос: "Это тот... весь в маслище, про которого..." Конец фразы утонул в громком ржании на весь вагон. Потушив сигарету, Ямщиков с раздражением сделал нехитрые выводы, что вначале они все вместе вот так же ржать будут, потом напьются, а потом опять примутся рыдать на весь состав. Дуры.

Седой встретил его молчанием, не предвещавшим ничего хорошего. В полумраке купе он смотрелся особенно дико, нацепив, вдобавок к черным очкам, наушники радиоплеера. Ямщиков тоже присел на нижнюю полку напротив, хотя молчать вдвоем с насупившимся Седым становилось невмоготу. В коридоре нетрезвым голоском ржал Флик, и, откидываясь к дерматиновой обивке стенки нижней полки, Григорий деловито прикинул по обстановке, когда он сам бесповоротно съедет с катушек.

- Значит, капитан Григорий Павлович Ямщиков, трупы вы специально сожгли, чтобы скрыть следы преступления, - неожиданно сказал Седой, снимая наушники. - Вот, значит, какая петрушка...

Ямщиков почувствовал, как что-то внутри него, собравшись в комок, стремительно валится вниз.

- А я-то пытаюсь прикинуть, к кому же из нас Могильщик приходил? - тихо продолжил политинформацию Седой, выключая радиоплеер.

- Он же Флика за задницу щипал, - с неловким хохотком попытался обратить в шутку наезд Седого Ямщиков. - Значит, к Флику и приходил.

Голос у него почему-то сел, наверно, от курения в промороженном, покрытом инеем тамбуре. Поэтому шутка повисла льдинкой в сгущавшейся атмосфере грядущей разборки. Создавать подобное сгущение из любой мелочи Седой был редкий умелец. Ямщиков про себя в очередной раз отдал должное мастерству попутчика, чувствуя сосущую пустоту в области левого подреберья.

- Я-то думаю, кто же из нас кровью меченый, раз от него так воняет, что у меня сразу нюх отшибло? - свистящим шепотом произнес Седой. - Понятно, почему к нам сразу этого Мишатку с кладбища потянуло... Может, Флик прав? Может, в пятом купе действительно сары едут? А что удивительного? В этом случае вся наша маскировка - детсадовские игры. Они нас по запаху крови чуют.

Он встал и наклонился почти над непроницаемым лицом Григория, будто стараясь сквозь черные очки разглядеть на его лице кровавые отметины. Ямщиков судорожно попытался проглотить сухой комок, потом глухо ответил: "Нет, Седой, никакие это не сары. Скорее всего, это... какие-нибудь следователи прокуратуры. Им точно я нужен. Сразу надо было сказать... Да тут с Фликом такое... Прости, скорее всего, это я привел за собой хвост..."

Все-таки надо было отдать должное Седому. Хоть и не шибко хотелось, но надо было отдать. Как только Ямщиков перестал запираться и почти раскаялся, Седой начал судорожно соображать, как можно поправить дело.

- Это просто ужас какой-то, до чего мы докатились... Факельщик теперь - никчемная баба, а какой из меня теперь - Нюхач? Ведь это я должен был учуять саров и вывести вас на след, я! Что происходит, Грег?

- Обычное дело происходит, - смирившись с неизбежным, понуро ответил Ямщиков. - Уже обычное. Долго объяснять.

- Нет, ты все же попытайся объяснить! - Там сказано, что ты в тюрьме два года сидел... Это как понимать? Я еще удивляюсь, что у меня нюх отшибло...

Седой пожевал губами, демонстративно не глядя на насупившегося Ямщикова. Потом, откинув голову назад, поправил очки и заученно процитировал: "Подсудимые не скрывали подловатой радости... Капитан Григорий Ямщиков сделал характерный жест рукой и громко произнес "Йес!", бросив победный взгляд в сторону журналистов. Выйдя из "клетки", он бросился в объятия радостных сослуживцев. В это время родственники погибших чеченцев громко зарыдали и закричали: "Убийцы!"

- Да пошли они все в жопу! Я выполнял приказ! Мне приказали их уничтожить! С виду они все выглядели обычной разведгруппой... И дверца у них открылась, понимаешь? Задняя дверца открылась! Как бы я на боевом задании не выполнил приказ из штаба? - в отчаянии выкрикнул Ямщиков. Пытаясь еще что-то добавить, он лишь махнул рукой, выматерился вполголоса и, закрыв лицо руками, тоже отвернулся от Седого.

- Может, Гриш, бросим ломать эту комедию?.. Корчить из себя каких-то героев... Зачем? - устало прошептал Седой. - Сойдем на ближайшей станции и, действительно, пошлем это все в жопу. Ну, с какими мы рожами на Армагеддон явимся? Не поймешь ведь теперь, на чью сторону там становиться...

- Ну, ты и сука, Седой! Вот ведь как вывернул! Значит, я все заранее профукал, а он - опять чистенький! Лишь бы на Армагеддон не шарашиться! - резко повернувшись к нему, зло заорал Ямщиков. - Может и тебя пристрелить заодно, а труп с поезда скинуть, чтобы тебе по всяким Армагеддонам не мучаться? Нет, хоть бы ты в душу не лез! Лезет и лезет... Ты можешь понять, как я устал от этого? От того, что моя шкура - повсюду разменная монета!

- Очень мелкая монета, судя по радиопередачам, - строго заметил Седой. - Только махалками своими перед носом не маши! И не надо на меня так фыркать! Расфыркался тут еще!

- Перед носом... у него, - снизив тон, зашипел Ямщиков. - Нос у него, видите ли! Ни хера своим носярой унюхать не может, еще махать у него перед его румпелем нельзя... Сволочь какая! Все сволочи! Продали страну! Меня тоже продали!

- Ты можешь заткнуться, отдышаться и изложить все по порядку? - почти не скрывая удовлетворения, поинтересовался Седой. - Ты же, судя по передачам, все-таки закончил какое-то там высшее общевойсковое командное училище...

- Какое-то там! - передразнил его Ямщиков. - Не какое-то там, а лучшее в России!

- Ах, даже так? - передернул Седой. - Вот с этого и начни. Значит, там вы себя вели замечательно, никого не убили и не сожгли.

По резко потемневшему лицу Ямщикова, Седой понял, что палку в этом направлении лучше не перегибать. Поправив очки, он приготовился внимательно выслушать разъяснения Ямщикова. После непродолжительного молчания тот в общих чертах дополнил содержание радиопередач.

...К своему училищу, законченному им с отличием в батальоне войск специального назначения ГРУ, Ямщиков относился почти восторженно. Седой понял, что с его стороны будет благоразумнее промолчать о том, что он где-то уже слышал фразу, ставшую отчего-то девизом курса Ямщикова: "Не верь, не бойся, не проси!" Как говорится, в другое время, в другом месте...

Глядя на Ямщикова, в восторге размахивающего руками, подкрепляя восторженные эпитеты в адрес командиров рот и батальонов училища, Седой не мог понять, как такие замечательные люди могли внушить его идиоту-соратнику мысль о том, что для блага Родины можно убить старую женщину, ехавшую с племянником в рейсовом автобусе.

Вкратце поведав о замечательном учебном заведении, где его научили не верить, не бояться и не просить, Ямщиков пояснил, что еще до всех военных событий он, в составе какого-то отряда СпН, следил за концентрацией в этом взрывоопасном регионе Северного Кавказа - огромного количества военной техники. Здесь Седой также счел, что намного будет разумнее не прерывать Григория. Из его слов Седой с изумлением начинал понимать, что широкомасштабная военная операция в мирное время своей собственной территории - проводилась не столько против сепаратизма отдельных политических деятелей, сколько для уничтожения следов выемки из российских банков крупных финансовых средств по фальшивым "чеченским авизо" и сокрытия следов непритязательной торговлишки военной техникой и оружием.

В январе 1995 года Ямщиков вместе с другими спецназовцами ГРУ впервые принял участие в одной, весьма деликатной работе. После уничтожения в Грозном многочисленных банков и их филиалов, через которые крутились фальшивые авизовки, именно Ямщикову и его бойцам командование поручило произвести контрольную "проверку" выполненной летунами работы. Под огнем противника они изымали уцелевшую документацию и прочие финансовые бумажонки, которыми, как тут же сообразил Седой, можно было скомпрометировать основных идеологов этих финансовых афер. Привычно потянув носом, Седой в который раз с огорчением понял, что нюх у него отбит начисто. Вместо номеров телефонов, адресов, паролей, явок, выдержек из личных дел и прочей необходимой информации, он почуял лишь тяжелый удушливый запах запекшейся человеческой крови.

Седой понимал, что должен предоставить Ямщикову возможность выговориться. Хотя он не был уверен, что факты, которые тот сообщает сбивчивой скороговоркой, на самом деле имеют отношение к страшной в своей реальности истине: Боец, на воинскую доблесть которого полагалась основная надежда в предстоящем Армагеддоне, уже изменил своему назначению. Могильщик, безошибочно нашедший ход в их закрытое заклятиями купе, куда лучше всех этих объяснений дал однозначный ответ. На общий сбор Боец явился крещеным кровью...

В голове само собою возникало грозное пророчество от Иакова, что для сатанинского крещения подходит кровь любого невинного животного, даже песья... Что же говорить о человеческой крови, имеющей особую цену...

Слушая соратника, Седой видел, насколько бесполезно напоминать об этом пророчестве человеку, упорно твердившему, будто не бывает в природе никаких "мирных чеченцев", будто правду могут понять лишь те, кто был с ним в засаде, а не сидел в тапочках у своего телевизора.

Внезапно кое-что насторожило Седого в бурном потоке воспаленного сознания Бойца. На минуту у него даже возникло ощущение, будто чутье вот-вот вернется к нему. Он постарался сосредоточился на этом ощущении, и перед ним во всем ее ужасающем величии возникла чудовищная картина заранее проигранного Армагеддона... Прижимая ладони к вискам, он увидел реки крови, растекавшиеся теплыми струйками от страны, выигравшей второй Армагеддон, - ко всем, кто, забыв о давних пророчествах, в упоении омывали в ней руки... Все промахи и просчеты второго Армагеддона кем-то уже тщательно взвешены и учтены. Седой понял, что даже их Бойцу не было оставлено ни одного шанса.

Ямщиков кричал ему как глухому, что выбора у него не было! И Седой со страхом видел, что сразу же после убийства тот напрочь забыл все наставления привратникам. Даже самое главное из них о том, что путь на скотобойню открыт для каждого. Бойцу уже было бессмысленно напоминать, что за первым признаком прикосновения к неприкрытому Злу, когда выбора не остается, непременно следует самый страшный предвестник общего Армагеддона - крещение кровью...

Седой понимал, что вслед за Могильщиком к Ямщикову непременно явится сама Ложь и заявит на него свои права, чтобы Боец никогда не встал с ними у Нижних Врат... Все слова стремительно утрачивали смысл, а сидевший напротив него Боец все говорил, говорил, говорил...

Из-за той работы, выполненной когда-то спецназом под огнем сепаратистов, у руководства ГРУ возник серьезный скандал с руководством ФСК, которое тоже хотело бы завладеть этими финансовыми документами, но все-таки не послало своих людей на верную гибель. Ямщиков хвастливо заметил: "ФСК не сработало в Грозном на перспективу по причине узости своего мышления, да и просто побоялось лазить под пулями боевиков. Эти федералы - завзятые ссыкуны!"

Зато "сработавшее на перспективу" руководство ГРУ в последовавшем общем кутеже дележа государственной собственности и разгула "демократических преобразований общества" - проявило необыкновенную широту мышления, принявшись шантажировать добытыми документами новоявленных "либеральных реформаторов". В связи с чем к руководству ГРУ были приняты, как обтекаемо выразился Ямщиков, "неординарные меры". Седой понял, что если сейчас же не найдет пластинку с валидолом, то доедет до окончательного и бесповоротного Армагеддона, в лучшем случае, в виде трупа.

От поисков валидола его отвлекло сообщение Ямщикова о "второй фигне, связанной с ГРУ". Эта самая "вторая фигня" заключалась в том, что, проявляя присущую широту мышления, люди его ведомства активно готовились к предстоящей войне в Чечне еще с 1990 года. Оказывается, уже тогда ГРУ имело там свои секретные базовые лагеря, официально существовавшие как лагеря подготовки все тех же боевиков и прочих сепаратистов...

У Седого опустились руки. Забыв о валидоле, он с нескрываемым страхом глядел на Ямщикова, с безмятежной улыбкой вспоминавшего времена, когда в его ведомстве все спорилось и срабатывало на перспективу.

Не обращая внимания на Седого, Ямщиков принялся рыться у Флика под подушкой. Они оба видели, что именно там Флик прячет разные бабские вещички, подаренные ему новыми подругами. Найдя в наволочке зеркальце в голубенькой пластиковой оправе, Ямщиков, попутно объясняя, чем ГРУ занималось в Чечне с 1990 года, одновременно строил самому себе рожи в зеркальце. С недовольной миной он тут же сообщил Седому, что после этой бесцельной лежки в прицепном вагоне он явится на Армагеддон с оплывшей рожей. Наконец оторвавшись от зеркала, Ямщиков строго заявил собеседнику, что Главное разведывательное управление на сегодня - единственная структура, которая реально знает складывающуюся обстановку в зоне этого локального вооруженного конфликта, и имеет чисто конкретные рычаги влияния на неё.

Седой уже догадывался, что скажет ему дальше кривлявшийся перед зеркалом Ямщиков. Действительно, все было вполне обычным почти для каждого Армагеддона делом, поскольку основным его признаком во все времена - был приход к власти очередных "реформаторов", плевавших и на доверившихся им людей, и на армию. Он уже заранее догадывался о тайной подоплеке всего случившегося с Бойцом.

И без сбивчивых показаний Ямщикова многое становилось ясно. В таких условиях неминуемо должна была начаться охота на законсервированную и действующую агентуру "сработавшего на перспективу" ГРУ. Ясно было и то, что все действия против ГРУ будут направлены, в первую очередь, против наиболее боеспособных подразделений спецназа, одним из которых командовал Ямщиков.

На качающемся столике купе Ямщиков выкладывал из зеркальца, помады, туши для ресниц и дешевой пудреницы Флика макет местности общевойсковой операции по захвату какого-то арабского террориста. Почти не прислушиваясь к нему, Седой понимал, что на самом деле целью детально разбираемой операции - была ловушка для так и не понявшего этого, сидевшего прямо перед ним капитана разведки.

- Когда ты идешь в знакомую местность, трех часов для подготовки достаточно, - вполголоса пояснял ему Ямщиков весь расклад барахлишка Флика. - Если идешь в новый район, надо готовиться дня два. А тут вдруг выясняется - идем в горы. Точно не знаем куда, но в горы. Задача мифическая. Все наши отработанные правила подготовки - изначально нарушены. Вечером пришли с одной задачи, утром нам нарезали другую, причем, в самых общих чертах. Летите туда, не знаю куда, найдите то, не знаю что. Ни карты местности, ни аэрофотоснимка, ни минных полей, ни расположения наших войск, ничего!

А перед Седым возникал совершенно другой макет - с четкими задачами и филигранно отработанными приемами. Куда лучше Ямщикова он теперь понимал, почему одну группу спецназа выбросили прямо посреди села, на чьи-то огороды.

- Нет, ты представь такую картину! Вертушка повисла примерно в полуметре от земли, эти олухи попрыгали вниз, снега по колено. Имущество им на башку выбросили. Тут, значит, вертушка уходит и поднимает огромное облако снежной пыли, - задыхаясь от смеха, говорил Ямщиков, и Седой видел, что он так и не понял, кем же сам оказался в этом раскладе бабских штучек. - Они, значит, вообще ничего вокруг не видят! Потом снег осел, они, значит, оглядываются. Мля! Оказывается, в огород брякнулись! Кругом, значит, село. Стоят "чехи", ну, бабы там, мужики, - и все пальцами на них показывают. Смотрите, говорят, спецназовцы прилетели. Какая там в жопу боевая задача? Им же надо было засаду организовать, действовать скрытно. А тут вокруг дома стоят, люди толкутся, машины ездят...

- Дети ходят, - продолжил Седой.

- Да заткнись ты! - ответил Григорий.

- Ну и что они дальше делали? Ну, которые посреди села брякнулись? - без выражения спросил Седой.

- А ни чо... Что тут можно сделать? - пожал плечами Григорий. - Сели и стали курить.

- А потом? - не отставал Седой.

- А потом... тоже курили. Им ведь до утра никаких приказов не было.

- Повезло, - с каким-то непонятным для Григория подтекстом подытожил Седой.

Черной палочкой туши перед ним пролегла узкая дорога с глубокой снежной колеей. По ней, надсадно хрипя, поднимался пробник губной помады - старенький УАЗ. Перед самым селом ему наперерез выскочили шарики золотистых румян, в одном из которых он узнал Ямщикова в камуфляже с автоматом. Старик-водитель, полагавший, что все трудности этой рискованной поездки уже позади, от неожиданности даванул на газ, УАЗик дернулся, задняя дверца раскрылась, и пули кучно прошили кабину машины...

- У меня это уже под кожей! На стадии врожденного рефлекса, понимаешь? - доказывал ему Ямщиков. - Открылась задняя дверца, тут же выдвигается дуло пулемета! Здесь выживет тот, кто первым нажмет на пипку.

Седой смотрел на выжившего Ямщикова, стараясь понять, что же чувствовали пассажиры УАЗа, у которых никаких пипок не оказалось в наличии? Зато тут же, благодаря отличной реакции Ямщикова, на руках оказалось несколько раненых и убитый водитель 65 лет, занимавшийся частным извозом.

- Мне только потом приказ передали, что я не в засаде, а просто блок-постом стоять должен, - продолжал Ямщиков. - Раненым помощь оказали, отвели в укрытие... Ну, встали другие машины проверять.

- Других тоже расстреливали? - безжизненным голосом спросил Седой.

- Ты чо? Совсем уже, что ли? - оскорбился Григорий. - Мы всех пропустили. Мы штаб запрашивали, чтобы за ранеными машину прислали, в госпиталь доставили.

Глядя на отражение пропахших пылью бордовых занавесок в зеркальце укрытия, где сидели раненые задержанные, Седой с отчаянием понимал, что именно этот запрос его идиота-соратника стал для них приговором.

Интересно, а что же тогда помнит Ямщиков из наставлений Привратникам? Неужели он забыл даже послание о двух неразлучных? Неужели он уже не помнил, что вначале появляется один, но действуют они только вдвоем?

Ямщиков с восторгом описывал полковника, руководившего спецназом в других операциях. Он был свой в доску братишка, понимал всех с полуслова, заботился о спецназе, как отец родной. Седой с горькой усмешкой спросил его: "А перед самой операцией для ее руководства из Москвы прибыл другой полковник?"

- Да, - удивленно подтвердил Ямщиков. - А ты откуда это узнал?

- От верблюда, - отрезал Седой. - Продолжай!

Новый полковник, руководивший операцией, мог перекрыть дороги, где сидела группа Ямщикова, - резервными бойцами комендатуры на БТРах и милиционерами. Но отчего-то прибывший полковник этого не сделал. А когда прежний полковник прибыл для вылета к месту дислокации спецназа ГРУ, чтобы лично поставить там задачи по карте командирам разведгрупп еще до того, как они будут выведены в район села, вертолетов не оказалось. Вместе с ним должны были лететь другие офицеры штаба, авианаводчик, представители ФПС. Однако московский полковник организовал использование выделенных ему вертолетов так, что на ВПУ первым рейсом были доставлены кровати, спальные мешки, продуктовое довольствие, печи, напольные щиты для палатки и дрова... И, пока штаб ждал возвращения вертолета, перевозившего консервированное молоко, кровати и тушенку, Ямщиков приказал открыть огонь по автобусу, у которого случайно распахнулась задняя дверца...

- Ну, почему ты просто не отпустил этих людей? - простонал Седой. - Почему?

- По кочану! - зло оборвал его Ямщиков. - Если из штаба мне вдруг передают: "У тебя шесть "грузов двести"!" Я переспрашиваю, говорю, как шесть, если у меня - только один "двухсотый"? А мне опять говорят: "У тебя шесть "грузов двести"!" Ну, думаю, значит, эти люди чем-то страшно важны боевикам. Один из способов маскировки - маскировка под мирных жителей. Логично было предположить, что это разведгруппа для проверки маршрута. Сразу соображаю, что все мы - под прицелом... Этих людей сейчас точно будут отбивать! Продумываю задачу, как потом вывести свою группу живой. Радист запрашивает связь, никто не откликается. А мне же надо знать, куда отходить! Прошу по связи "огни", ну, куда артиллерия лупасить будет, прошу указать минные поля - тишина. Инфернальная обстановка. Приоритет всегда отдается той станции, где что-то произошло, понимаешь? Стоит тебе вякнуть в эфир, сразу ответ рисуется. А тут орем в эфир, а там никого...

- Там же женщина была! И молодой парень, почти мальчик! - прошептал Седой.

- "Женщина была!" - передразнил его Ямщиков. - Была, да сплыла! Много ты об этих женщинах знаешь... Тебя со мной не было, когда мы сбитых летчиков эвакуировали, а бабы с "антивоенным митингом" нам нарочно дорогу перекрыли. Мы по ним не стреляли, ждали, пока они разойдутся, а летчикам тем временем головы отрезали. Бабушка к вэвэшникам ходила, молочком поила "солдатиков", как только отчалила - так минометный обстрел. А скольких придурков такие вот добрые тетеньки отравили синильной кислотой? Мол, так жалко им пацанов! Я после этого должен чеченцам верить? Слушай, мы в Ачхое стояли, когда у нас одного майора на свадьбу пригласили, а назад привезли без головы. Ни хера себе, погулял на свадьбе братишка! В Шалях меняли двух омоновцев на трассе, а они там тоже сутки нас ждали без голов...

Ямщиков взял стоявшую у окна небольшую пластиковую бутылку с минералкой и осушил ее в несколько жадных глотков.

- Понимаешь, меня туда сбросили с вертолета - слепым. Я только утром узнал, что нами командовал какой-то новый полковник, приданный из Москвы! Я ведь только в части узнал, что, как дурак, блокировал общедоступную дорогу. Все орут: "Ты должен был сам догадаться, что приказ преступный!" Но мною до этого никогда преступники не командовали! И потом я же - не мент! Не гаишник! Я - спецназовец в засаде! Ты это понимаешь? Это мент, который без всякого приказа изобьет задержанных и карманы у них вывернет, может что-то сообразить, если ему прикажут расстрелять подследственных, а трупы сжечь. Он-то живо докумекает, что его ментовское начальство анашой обкурилось, а утром проспится и его же попкой кверху крайним выставит. А что могу я-то в засаде "сообразить"? Я только соображаю, сколько же эти самые "мирные жители" голов отрезали? Я соображаю, как до базы живыми уйти. Чо я еще могу в засаде соображать?

- Ну и этот полковник, который операцией командовал, потом сразу Москву вернулся? - задал риторический вопрос Седой.

- Ага, а ты откуда знаешь? - удивился Ямщиков.

- А на суде он что сказал? - не отвечая на вопрос Ямщикова, спросил Седой.

- Сказал, что не знает, кто командовал операцией, - упавшим голосом ответил Ямщиков. - Сказал, что в его обязанности входила только проверка документов...

- Понятно, - протянул Седой. - А тот, полковник, который братишек любил, он остался, да?

- Он совершенно замечательный товарищ! Такой ответственный! Сгущенку нам в тюрьму передавал! Так нас на всех судах поддерживал... морально. На всех трех судах... Или четырех... Не помню уже.

- Слушай, а его фамилия, случаем, не Остатний? - поинтересовался Седой.

- Конечно! Полковник Остатний! - обрадовался Григорий.

Седой покачал головой и нравоучительно процитировал: "Полковник Виктор Остатний сообщил нашему корреспонденту, что капитан Ямщиков объяснил свой беспрецедентный поступок следующим образом: "Все было просто, как два байта переслать, братишка! Я назначил киллеров с бесшумным оружием, а сам повел людей поближе к дороге, чтобы легче было потом подтаскивать тела к машине."

- Вот падла! - выругался Ямщиков.

- А знаешь, Гриша, это все - результат той деликатной работы, выполненной твоим ведомством с широтой мышления, - заметил Седой. - А как ты себе-то, в своем мышлении представляешь, чем вы там занимаетесь... в целом? Какая-то ведь более высокая цель должна быть? Чтобы хоть солдатам можно было на двух байтах объяснить...

- Не прикидывайся! - резко ответил Ямщиков. - Мы устанавливаем конституционный порядок! Сам должен понимать, насколько нужен всем твердый конституционный порядок! А чеченцам - в первую очередь!

- Хорошо, допустим, - рассудительно ответил Седой. - Но сам-то ты, Гриша, хоть раз в жизни Конституцию в глаза видел?

- Что ты имеешь в виду? - растерялся Ямщиков.

- А что я еще могу иметь в виду? - вышел из себя Седой. - Будто бы я тебя, как облупленного не знаю! Лезет в пекло кому-то конституционные порядки устанавливать, сам Конституцию ни разу в руках не держал. Не надо на меня кидать такие пронзительные взгляды! Ах, какие мы нежные! Если бы ты ее видел хоть раз, уверен, обратил бы внимание на статью 53, где сказано, что за одно и то же нельзя судить два раза, а не то что... три или четыре - сколько тебя судили-то?

- Сказал же - не помню! Отстань! - рявкнул Ямщиков.

Он отвернулся от Седого, и они снова надолго замолчали.

- Значит, тебя опять из армии выгнали, - садистски прервал молчание Седой таким тоном, будто сам лично выгонял Ямщикова из армии.

- Не выгнали! - запальчиво возразил Ямщиков и тут же осекся. - Не выгнали! А... погнали. В военную комендатуру перевели, в Калининград. Не был бы ты такой сволочью, так мог бы разнюхать, почему это меня туда послали?

- А чего тут нюхать? Тебя не в Калининград, тебя вообще-то немножко подальше послали, - с раздражением заметил Седой. - Я давно заметил, что погоны весьма способствуют атрофии серого вещества. Ты помнишь, как литовские пограничники тебя спрашивали, не перепутал ли ты вагон или поезд? Причем, очень вежливо интересовались! Ты заметил, насколько все-таки больше культуры в странах нынешней Балтии? Даже, когда видят перед собою явного дебила, они механически мозги ему не встряхивают, а вежливо общаются! Мол, раз уж едешь явно не в ту сторону, так хоть бы рылом в сторону Польши повернулся. У тебя паспорт на все страны Шенгенской зоны. Тебя послали в Калининград, чтобы ты через Луговое или Железнодорожный в Польшу выкатился. А там - все дальше и дальше!

- Ну, выкатился бы яблочком, а дальше что? Сдернуть - это признать, что... что... все! Вот вам всем! - решительно сунул свернутый кукиш по самый нос Седому Ямщиков. - И, главное, прапорщицы комендатуры тоже суются с намеками: "А вы еще не уехали, Григорий Павлович? Что, билетов до Польши не было? Может, вам денежкой на дорогу скинуться?" Сучки те еще! Я думаю, щас! Как только рвану, они быстренько на меня все, что можно, повесят. Вплоть до ковровых бомбардировок Грозного!

Ямщиков резко осекся, заметив, какое впечатление произвело сообщение о ковровых бомбардировках на Седого. Собеседник сидел подозрительно тихо, с разинутым ртом. Кончик его крупного носа возле самого кукиша Григория заметно побелел.

- Ты чего такой, Седой? Ты меня слышишь? - засуетился возле него Ямщиков. - Не бомбил я их! Меня самого, знаешь, сколько наши же бомбили? Тебе валидол дать? Пойдем на воздух, слышишь меня?

- Сядь, Гриша, - тихо прошептал Седой. - Сядь!

Они сидели, не глядя друг на друга, думая каждый о своем. Ямщиков сжимал и разжимал огромные кулаки. Играя желваками на обветренных скулах, он что-то вполголоса бормотал незримым оппонентам. Седой сидел, опустив голову и растирая виски. Затянувшееся молчание прерывалось сигналами встречных поездов, разъезжающихся по однопутке с медленно тащившимся составом, тянувшим за собою опостылевший обоим прицепной вагон.

- Похоже, это конец, Гриша, - наконец выдавил из себя Седой. - Прикинул тут мысленно... У нас вообще нет никаких шансов. По-моему, нас слишком поздно призвали. Если здесь даже до ковровых бомбардировок по собственному населению дошло... Ты не хуже меня должен понимать, что все уже слишком поздно!

- Ну, поздно, так поздно, - безучастно заметил Ямщиков, раскрасневшийся от внутреннего монолога с прапорщицами комендатуры. - Наплевать. Знаешь, сколько у нас было таких же боевых задач, когда уже все поздно? Всю дорогу на прорывы бросали. Ничего, ремешки подтянем и идем. Куда деваться?

Он поднялся на верхнюю полку и принялся там энергично шуршать пакетами. В купе вкусно запахло свежими огурцами, маринованным луком и ветчиной.

- Слышь, Седой! Ты жрать не хочешь? - спросил он сверху. - Я что-то от таких разговоров разнервничался... Думаю, то ли нажраться, то ли выспаться перед дежурством?

- Лучше выспись, - устало ответил Седой. - Нажраться ты и на дежурстве можешь. Все время жрет до утра, чавкает... газетами шуршит... ножик роняет... А потом врет еще!

- Склочная же ты натура, Седой! - чавкая, ответил Григорий. - Меня тут другой вопрос занимает... Хватай бутерброд! Огурец сам порежь, если на культуру и вежливость потянуло. Я ведь пока на нарах парился, от нечего делать, много над чем задумываться стал. Вот прикинь такую ситуацию! Если меня не снимут с поезда, и мы доберемся до назначенного на днях Армагеддона, мы чем там будем заниматься, как ты думаешь? Мы с тобой, Седой, едем превышать пределы необходимой самообороны! Статья 37 Уголовного кодекса России. ... Я же в тюряге с ментами вместе сидел, мне там менты все объяснили. Между прочим, мы с тобой имеем право - нанести "любой ущерб" только в том случае, если сможем в суде твердо доказать, что сары на нас напали первыми. То есть представить суду неоспоримые доказательства. В виде твоего трупа, например. Нас ведь трое, а это, знаешь, сколько дает зацепок обвинению. Нас тут же бандой объявят.

- Кто это нас объявлять бандой будет? Сары, что ли? - разрезая огурец, ехидно поинтересовался Седой.

- Сам ведь знаешь, что они с виду вовсе не сары, а довольно влиятельные на сегодня люди, судя по общему бардаку, - развивая мысль, продолжил Григорий.

- Про бардак чего говорить, если мы давно из стран Балтии выехали? - намазывая на огурец горчицу, вставил Седой. - Белоруссию тоже миновали. За окно выгляни! Вот она, сынок, наша Родина! И бардак - это у нас нормальное состояние... Обычное, как ты уже отметил. В начале второго Армагеддона, в Гражданскую, каждое уважающее себя село здесь вообще по две банды имело. Противоположной идеологической направленности... Кстати, на мой труп попрошу не зариться!

- Да нужен мне твой труп! Себе оставь. Но ведь нельзя исключать такой вариант, если мы вдруг живыми останемся, а? - сказал Ямщиков, сверху подавая Седому булку и печеночный паштет. - Давай разберемся с насущными боевыми задачами. Ты ведь отлично понимаешь, что от нас останется, если предоставить сарам возможность для броска. А так все складывается, что нам выживать-то никак нельзя - засудят потом к едрене-фене. Это ты, папаша, верно заметил, что здесь нам с тобой, не Голливуд, где можно отколбасить всех собравшихся на какой-нибудь "миллениум" с гранатометом "Муха" во всю душу... Тут мы, братишка, до пенсии будем по каталажкам таскаться и всем доказывать, что мир спасли на хер...

- Про спасение мира вообще ничего нельзя говорить ни в коем случае, - решительно оборвал его Седой, тыча в сторону полки Ямщикова складным ножом. - О таких вещах лучше помалкивать, иначе в психушку посадят, а не в тюрьму. Тебе что, перед судом экспертизу в институте Сербского не проводили? Насколько я себе представляю, такому головорезу, как ты, перед судом непременно экспертизу проводят. Надо же выяснить, вменяемый ты или невменяемый?

- Сам-то вменяемый? - проворчал с верхней полки Ямщиков. - Едет в прицепном вагоне не к теще на блины, а на Армагеддон... Собирается превысить необходимую самооборону в отношении одичавших летучих мышек, размером с бегемота, и еще при этом - чужой вменяемостью интересуется... Вот говно!

- Не стану уточнять, от кого я все это слышу, - миролюбиво ответил Седой, намазывая паштетом новый бутерброд. - У тебя маринованных огурцов не осталось? Ты мой плеер возьми, послушай, какое ты - говно. Иногда бывает полезно узнать о себе мнение других.

- Не стану я это дерьмо выслушивать, - сказал Ямщиков, сосредоточенно роясь в пакетах. - Я же помню, что у меня здесь банка с огурцами стояла! Это Флик, поганец, к бабам своим упер! Заметь, утром все сухарики и орешки стырил... Ты бы повлиял на это чудо в перьях! Самим-то тоже надо что-то жрать, пока трупами не стали...

- Да как на него теперь повлияешь? - озабоченно заметил Седой. - Попробуй, повлияй, когда оно реснички и губки намазало. Там сейчас бабы на него куда большее влияние оказывают. С тобой-то вопрос понятен... Думаю, что тебя нарочно с поезда пока не снимают, чтобы за нами следить. Перед самым Армагеддоном могут снять, конечно... Хотя... Чего тянуть-то? Действительно, а почему тебя, Гриш, с поезда не снимают? Странно... Может, ты еще что-то скрываешь? Думаешь, нюх отшибло, так не разнюхаю, да?

- Не сняли, так, значит, снимут... Отстань! - машинально подытожил Ямщиков, продолжая сосредоточенно рыться в пакетах. - Кстати о бабах. Я видел, как они из ресторана пиво тащили. Нам бы тоже не мешало затариться. Чего всухую такие разговоры разводить? Как ты думаешь, Седой?

- Я, Гриша, думаю, что тебе надо было у этих сучек пиво отобрать, а ихние трупы с поезда скинуть, - внимательно прислушиваясь к чему-то, пробормотал Седой. - Я думаю, они специально в наш вагон сели, чтобы нам лишние проблемы создавать. Нет, ты это слышишь?

Из конца вагона раздавалось тихое поскуливание и хныканье двух нетрезвых женских голосов. Постепенно их плач становился все громче, а через минуту к нему присоединилось мощное женское контральто на одной высокой ноте, режущей слух. И, перекрывая набиравший силу бабий рев, наконец, послышалось неизменное соло Серафимы Ивановны: "Сволочи! Какие же все сволочи кругом! Всю страну продали! Меня тоже продали! Бедная я сиротинушка! И куды ж мне теперь приклонить головушку?"

В дверь тут же застучали, и мальчишеский голосок позвал из коридора: "Дядь Гриш! Они опять напилися и в голос воют! Забирайте свою, а то они Сашку разбудят!"

Матюкнувшись, Григорий спрыгнул с верхней полки. Седой тоже что-то пробормотал про себя явно в ненормативной лексике. Вслух он сказал быстро обувавшемуся Ямщикову: "Тащи эту идиотку сюда! Скандалов нам сейчас только не хватало..."

...Накрывшись одеялом с головой, Марина думала о том, что рассказывали ей подруги. Укутанная одеялом голова кружилась в такт покачивающейся на ходу поезда полке. Шмыгая носом, она вспоминала рассказ Анны, как ее сократили на работе, не отдав зарплату за полгода... Как мужа Ларисы хозяева фуры подставили с деньгами на бензозаправке и тыкали пистолетом в лицо... Как сама Лариса, беременная Сашкой, держала с другими работницами обогатительного комбината голодовку, чтобы ей выплатили долги по зарплате... Как зятя Серафимы Ивановны приковали к батарее и били прутком по голове, допытываясь, где он прячет акции, на которые они рассчитывали прожить зиму всей семьей... Слезы катились по щекам, хотелось завыть в голос, но она боялась, что Седой опять будет орать на нее, а Ямщиков - пихать в бок и шипеть: "Ну, ты, Флик, и гнида!" А вот если бы их так... Когда зима, работы нет, а детей надо в школу отправлять... Если бы им так?..

- Нашла об чем париться! Проехали! - вдруг ласково сказал ей прямо в голове тот самый странный змееныш, о котором она наводила справки у Серафимы Ивановны.

Змей обвивал ее кольцами шелковистой гладкой кожи и нашептывал, что впереди у нее большая трудная дорога, поэтому париться по мелким житейским поводам ей сейчас совершенно ни к чему. В особенности, разводить бабскую плесень по пустякам. Ей вообще стоит внимательно присмотреться к умению Ямщикова - вовремя послать всех далеко-далеко... Туда, где в пушистых травах светятся чьи-то глаза, а в них отражаются звезды никогда не виданного ею Южного Неба... И последнее, что осталось у Марины от нервных переживаний этого тяжелого дня, было убедительное шипение: "Только не верь всякой хрени, которую про меня Серафима бабам лепит! Так ей и скажи, что все это - беспардонная клевета и гнусные инсинуации!"

По потолку купе пробежали зеленоватые огни встречного состава, и она окончательно провалилась в пахнувшую пряным разнотравьем темноту...

РЕВИЗИЯ

"Да пошли они все в жопу! Нашла об чем париться! Проехали! Ты, главное, не верь всякой хрени, которую эта прокурорша лепит! Так ей и скажи, что все это - беспардонная клевета и гнусные инсинуации!" - орала телофонная трубка. Дождавшись гудка отбоя, Наталия Семеновна, главный бухгалтер ФПГ "Местнефть", поставила трубку на базу и сумрачно посмотрела в окно на подъехавший к административной стоянке синий газик с российскими гербами на передних дверцах. Газик остановился перед самой проходной.

Тяжело вздохнув, Наталия Семеновна подошла к большому английскому сейфу, чтобы подготовить к выемке документы, которые они "чистили" двое суток, заранее предупрежденные стукачом из прокуратуры. Поэтому уже она не видела, как из газика вышла женщина в прокурорском кителе и мятой темно-синей юбке. Лицо у нее тоже было усталым и помятым. Откинув переднее сидение, она выпустила из газика трех таких же патлатых баб с торжественными хмурыми мордами. Увидев, что с автобусной остановки на всех парах к подъехавшим спешит какая-то старуха в крытом плащевкой пальтишке на рыбьем меху, наблюдавший за приезжими в монитор наружки вахтер тоже обречено вздохнул и нажал на педаль входа в здание.

Обождав у газика запыхавшуюся старуху, бабы решительно направились к проходной. Не доходя до вертушки, прокурорша заорала:

— Попробуй только не пустить, Величко! С ОМОНом и телевизионщиками приеду! Тогда твоему пахану уже другую меру пресечения найду!"

Вневедомственный охранник Величко снял ногу с педали вертушки и пробурчал:

— Катись-катись, убогая! Все уже вычищено и перепрятано, хрен кого пресечешь!

— Посмотрим!.. — угрожающе ответила ему прокурорша, поправляя жиденькие, бесцветные волосенки. Однако в голосе ее чувствовалась нотка тщательно скрываемой неуверенности. Видно, куража у нее хватало лишь на преодоление роскошной хромированной вертушки со светящимися стрелками индикаторов.

Сразу же за вертушкой перед ними из ниоткуда возник улыбчивый молодой человек в стильном сером костюме из тончайшего кашемира.

— Дамы, милости просим! Кого мы видим! Весь цвет областных борцов за чистоту финансовой деятельности и прозрачности бухгалтерского учета! Какая честь! Небольшую экскурсию по музею боевой и трудовой славы?.. — нежным переливчатым баритоном с чарующими нижними нотами спросил он, обольстительно улыбаясь.

— Нет, нас только боевая слава интересует, — отрезала прокурорша.

— Тогда второй этаж, налево по коридору, — с нескрываемой скукой сказал мужчина, меланхолично полируя перламутровые ногти золотой пилкой. — С вашего позволения! — добавил он и исчез.

Женщины в одиночестве поднялись по лестнице со старинными бронзовыми канделябрами, вошли в отделанный мрамором холл административного корпуса и остановились в растерянности. Со всех стен на них смотрел господин Восьмичастный с оптимистичными, фотогеничными улыбками. Его огромные фото с бытовыми и производственными зарисовками выгодно освещались многичисленными яркими лампочками на гибких штативах так, что казалось будто с самого лица господина Восьмичастного льется на окружающих теплый, жизнерадостный свет.

Возле стен были продуманно расставлены черные кожаные диваны с роскошными никелированными пепельницами, яшмовыми столиками с периодикой, стильными торшерами в виде изящных лотосов. Женщины, не сговариваясь, посмотрели на свою давно вышедшую из моды обувь, которая еще более неуместно смотрелась на яркой смальте итальянской мозаики. В чувство их вернул ворчливый баритон старухи-пенсионерки Будяковой, инспектора районного КРО, которую старший советник юстиции прокурор Ивахненко всегда брала с собой на самые сложные расследования, связанные с хищением государственных средств в особо крупных размерах.

— Мозаика наборная, ручной работы, 380 у. е. за метр квадратный, продается только за неучтенку Данилкой Маликовым, сынком Сашки Маликова, бывшего руководителя Сокольского райпотребсоюза, — сказала ехидно Будякова, протерла запотевшие очки о лоснящуюся юбку и скомандовала: — Филиппова, поднимаешь всю первичку по подотчетным лицам! Кларка, на кассу вали живо! Ты, Леночка, не стой столбом, а скоренько займись уставными документами и списком акционеров, всех проверь через паспортный стол и обязательно подними всю уголовку на каждого по статистике, вдруг что-то отыщется? Сами понимаете, меня здесь пока как бы нет, я же бюджет ревизирую. Кое-что имею, конечно, по государственным акциям, потом скажу. Я, девочки, сейчас на зарплату лягу, вы новых нормативных актов и ТК толком не знаете. Лена, ты мне к вечеру должна подобрать все по акциям, я вам смогу помочь выйти на уголовку через государственные бумаги. Что рты пораскрывали? Воровского кутежа не видали? Вам перед каждым выездом надо в нашу районную богадельню заезжать, чтоб злее были! Филиппова, отдельно проведи выемку всех командировочных расходов — без них уголовка не покатит, попомни мое слово!

От резких команд ревизорши женщины приободрились, с их лиц исчезла вязкая неуверенность, они одернули мятые пиджаки и быстро направились к дверям с табличками "Бухгалтерия" и "Юридический отдел".

— Матвеевна, я должна к Восьмичасному зайти, передать под расписку постановление о возбуждении, проверке и выемке документов, — понуро сказала прокурорша старухе.

Та, посмотрев на нее поверх очков, взяв ее под руку, тихо спросила:

— Налоговики опять подвели, Ленок?

— У них совершенно совести нет, Матвеевна, — в сердцах сказала прокурорша. — С мелкого частника последнюю шкуру сдирают, обманывают в расчетах, а здесь годами миллионы баксов не берут — не имеют права! У меня все районы жалобами завалены за неправомерное замораживание счетов малых предприятий, а против крупнейшего налогоплательщика области ни одного решения инспекций Министерства по налогам и сборам о принудительном взыскании бюджетных средств. Ни одной плановой проверки даже при перерегистрации в связи с изменением учредительных документов, в связи с изменениями в законодательстве! Это что, Матвеевна?

— Обычное блядство, Леночка! Ты бы меня спросила, я бы тебе рассказала, как нашего руководителя ИМНС, господина Пластинина, отсюда на День налоговика вусмерть пьяным охрана Восьмичастного в машину выносила с тремя коробками подарков от благодарных налогоплательщиков. Успокойся, возьми себя в руки! Сейчас будет трудный разговор. Поэтому пойдем-ка в сортир, он тут навроде музея, перекурить надо.

Отлично ориентируясь среди стеллажей с кубками по футболу и медалями торговых ярмарок, Будякова вывела прокуроршу к женскому туалету.

— Здесь раньше областной фонд занятости заседал, — кинула она удивленной Лене на ходу. — Заворовались так, что их на уровне правительства Федерации разогнать хотели. Я их со Счетной палатой проверяла — все ходы и выходы здесь знаю.

Зайдя в туалет, Будякова впихнула прокуроршу в ближайшую кабинку и дала ей в руки свою потертую коричневую сумку. Показывая глазами на сумку и неестественно округляя глаза, она сказала нарочито громко, неестественно подхибетным тоном:

— Леночка, как ты была совершенно неприспособленной к жизни девочкой, так ею и осталась! В сумке для тебя туалетная бумага и прокладки. Когда идешь с выездом, то надо все-таки думать и об обычных женских делах! Там же — салфеточки влажные, поройся, милая, все найдешь.

Лена закрыла кабинку на защелку, опустила крышку, присела на унитаз и принялась рыться в сумке. Записку она нашла сразу же.

"Лена! Ты — полная идиотка! Я пошла с тобой за Пашку, младшенького моего, которого ты по доносу не упекла. Но разве так дела делаются? Приготовься к тому, что никакой ОМОН сюда не поедет к выемке документов. В этом здании нет видеокамер только здесь, в кабинках женского туалета. Все здание на прослушке, по телефону звонить даже не пытайся. Я вызвала Сашу Плетнева с ребятами из СОБРа, позвонила в область Вершинину и Данилову, они начали работу. Возьми из сумки мой мобильный, чуть чего, звони Веньке Сухову. Там же найдешь баллон с "черемухой". Во внутреннем карманчике возьми два флакончика. Ленка, только не смейся над дурой старой — это святая вода. Лена, я всю жизнь считаю деньги, всю жизнь иду по их следу, поэтому скажу тебе точно: деньги придуманы не Богом и не людьми, поверь старой ревизорше!

Девок твоих я нарочно пошлю на материальные счета и кассу, это пока для них не страшно, это грозит только административными штрафами. Поэтому сегодня вас выпустят живыми. В боковом карманчике возьми номера зарубежных счетов, по которым сегодня же пошлешь запросы, адреса я тебе тоже указала. А вот когда будешь в кабинете у Восьмичастного, постарайся стащить его ручку, которая стоит у него прямо на столе в восьмиугольном мраморном подстаканнике. С виду это обычный дорогой "Паркер" с золотым пером. Никому никогда не отдавай эту ручку, постарайся ее сразу же уничтожить. Тут ничего не объяснить, Лена, но только так тебе станет чуточку понятно, с чем ты столкнулась, дорогая. Никогда ничего не пиши этой ручкой. Запомни: если ты сумеешь ее уничтожить, то сможешь получить и свидетельские показания. Не сделаешь этого — никто тебе никогда не скажет ни одного слова против Восьмичастного.

Лена! Я тебя всегда очень любила, еще со школы бухгалтеров. Ты — умница! Ты моя лучшая ученица! Оставайся такой и постарайся быть счастливой! Твоя Мария Будякова".

Лена рассовала все по карманам, отдельно в бюстгальтер положила драгоценную бумажку со счетами и адресами, туда же зачем-то сунула и странную записку Будяковой. Святую воду и черемуху разместила по карманам кителя, а телефон зажала в руке. Спустив воду, она вышла к старухе, курившей у окна. Отдала ей сумку и как можно бодрее, со скрытой иронией сказала:

— Плохо спали сегодня, Мария Матвеевна?

Старуха серьезно посмотрела на нее и устало ответила:

— Вообще не спала, Лена. Как ты позвонила вечером, так я уже и не ложилась.

Лена хотела ответить, что все бумаги и ордера она смогла подписать только поздно вечером, но ревизорша по-отечески похлопала ее по спине и шепнула:

— Разговорчики в строю, Ленок!

У двери туалета Будякова махнула Лене рукой в сторону кабинета господина Восьмичастного, а сама направилась в отдел труда и зарплаты бухгалтерии финансово-промышленной группы "Местнефть".

Какое-то беспокойство шевелилось у Лены внутри, поэтому для начала она решила проверить девчонок. Заглянув к Ларке Филипповой, она убедилась, что у той, вроде, все в норме. Между Ларой и главным бухгалтером Наталией Семеновной происходил безмолвный диалог. Лара поднимала на Наталию Семеновну глаза с немым вопросом, а та лишь согласно прикрывала веки или, в знак отрицания, отводила глаза в сторону. Иногда Наталия Семеновна начинала смотреть упорно на какой-нибудь стеллаж, и Ларка тут же уверенно направлялась к нему, опустошая все полки.

К такому поведению главных бухгалтеров в прокуратуре уже привыкли. Хотя с введением нового Уголовного кодекса перестали сажать пачками бухгалтеров, большинство из которых имело маленьких детей, директора предприятий норовили все равно столкнуть всю вину на подчиненных им женщин. И сколько таким директорам не доказывала Лена, что по праву первой подписи они несут всю ответственность за действия нанимаемого персонала в период следствия, которое иногда тянулось более года, с главными бухгалтерами обязательно случались разные неприятности. Многие из них исчезали бесследно, оставив записку, что будто бы сбегают на Багамы с одиноким, богатым любовником, а некоторые меняли показания настолько диким образом, что Лена даже не подшивала к делу их письменные чистосердечные признания о том, что именно они являются организаторами преступной группы. Обычно она рвала их прямо перед глазами отчаянно ревущей женщины, пододвигала новый листок и вызывала Веньку Сухова в черной маске, чтобы помочь после допроса добраться до дома доведенной до ручки финансистке.

Лена махнула ободрительно рукой Филипповой и отправилась к Кларе.

То, что с Кларой творилось неладное, Лена поняла, как только принялась стучаться в бронированную дверь расчетной группы наличных средств. Как и положено для кассы крупного предприятия, само помещение представляло внушительной мощности сейф. Возле Клары сидели три красивые бабы-бухгалтерши, одна из которых с приветливой улыбкой, обнажившей мелкие редкие зубы, открыла дверь Лене. Когда две другие обернулись на вошедшую Лену, у той непроизвольно дрогнули колени. Никто бы не высказал тени сомнения, что все девушки красивы! Никто! Но у всех трех в лицах был какой-то с виду мелкий, казалось бы, незначительный порок, который, тем не менее, заставлял в неподдельном страхе сжиматься сердце. Затянутые решетки кассы были расположены довольно высоко над столами кассиров, поэтому снаружи никто не мог видеть, у кого, собственно, они принимают наличные денежные средства. Обезобразившая лицо до неузнаваемости улыбка первой кассирши была, пожалуй, даже ничего на фоне жуткого бельма второй и россыпи ярких черных бородавок над верхней губой у третьей. Клара сидела среди них с такой мукой в лице, что Лена испытала искреннее раскаяние за то, что в глубине души всегда считала Кларку наглой, бестактной халдой.

— Клара, как дела? — участливо спросила ее Лена.

— Нет воды, — будто через силу прошептала Клара. — О... они ходили в туалет, там тоже нет воды...

Она опустила голову и тупо смотрела в маленькую губку в круглой пластмассовой коробке, которую ревизоры всегда носили с собой. В нее они обмакивали пальцы, перелистывая огромное количество документации при проверке. Почему в кассе не оказалось даже минералки, почему исчезла вода в туалете, где они только что были с Будяковой, Лена задумываться не хотела. Но больше всего она не хотела, чтобы кто-то из улыбавшихся кассирш сейчас стал ей разъяснять, почему исчезла вся вода в тот момент, когда у Кларки едва шевелился ссохшийся язык, и странным образом свело пальцы. Чтобы не услышать вдобавок еще и их голоса, она торопливо, нарочито громко сказала Кларе:

— Ой, Кларочка! А у меня есть немного водички с собой, не переживай!

Вынув один из пузырьков, взятых из сумки сдвинувшейся на пенсии Будяковой, Лена опрокинула его на белую резиновую губку Клары. Ее товарка вдруг с жадностью засунула в губку всю пятерню, потом зачем-то провела указательным, мокрым пальцем по пересохшим губам. Явно повеселев, она принялась споро перелистывать странички толстенной кассовой книги. Лена с изумлением смотрела из-за ее плеча на то, как прямо на ее глазах на страничках проступали пятна белой замазки, бритвенных подчисток, поправок совершенно другой ручкой без всяких подписей... Менялись даты и номера страниц, обнаруживая провалы в учете денежных средств несомненно уголовного характера. Но главное, что практически у всех сумм сами собой вырастали по два-три нуля справа...

Кассирши испуганно сбились в угол и даже не прореагировали на бодрый окрик Клары:

— А ну-ка, красавицы, тащите мне подшивки приходников-расходников с прошивками дубликатов страниц кассовой книги! Все журналы-ордера — живо!

Понимая, что теперь Клара справится и без нее, Лена с тяжелым чувством отправилась подписывать акты и протоколы. По пути она думала, что Будякова много чего им не рассказывала, преподавая финансовый анализ в бухгалтерской школе, когда Лена заканчивала там курсы бухгалтеров, не поступив с первого раза на юридический. Решив сегодня же вечером потребовать со старухи полный отчет о негласной методике выездных проверок, она открыла роскошную дубовую дверь с бронзовой табличкой "Приемная".

В приемной Вильгельма Бенедиктовича Восьмичастного Лену ожидала необыкновенно прекрасная секретарь-референт. На ее лице лежала маска равнодушия и отрешенности. Лена подумала, что, наверно, она бы тоже могла говорить томно и расслабленно: "Вильгельм Бенедиктович вас примет, хотя подписывать бумаги и разговаривать он будет исключительно в присутствии Марлена Владимировича, юрисконсульта нашей фирмы. Я сейчас его приглашу, а вы пока посмотрите телевизор".

Обзванивая по селектору отделы в поисках Марлена Владимировича, красавица небрежно нажала кнопку дистанционного управления, и прямо перед Леной в стене открылся экран, на котором она с трудом узнала свою красную всклокоченную физиономию, орущую прямо в камеру: "Попробуй только не пустить, Величко! С ОМОНом и телевизионщиками приеду! Тогда твоему пахану уже другую меру пресечения найду!"

— Вот такими методами пользуется наша доблестная прокуратура! — сконфуженно комментировал ее действия местный телевизионный канал. — Все мы помним о скандалах, когда нашего генерального прокурора, простите, "очень на него смахивающего", поймали за одно место в притоне наркоманов и проституток. Из какого притона вывалила эта базарная баба? Вряд ли кто-то из горожан желает это знать. Вряд ли кто-то желает возвращения сталинских репрессий, а так же семнадцатого года, когда такие прокурорши в кожаных тужурках врывались к мирным гражданам с циничным лозунгом: "Грабь награбленное! Экспроприируй экспроприаторов!.."

— Не расстраивайтесь, — улыбчиво сказала красной, как рак, Лене секретарь, — зато у вас неплохие ноги! Прошу вас! Вильгельм Бенедиктович и Марлен Викторович ждут вас!

Пока они разбирались втроем с нудным подписанием всех ордеров и подписок, Лена слышала из приемной, как ее фразу подхватывал один телевизионный канал за другим. Но ее собеседники сохраняли такую же безмятежность, которая поразила ее и в референте господина Восьмичастного.

Через час Лена почувствовала нарастающее беспокойство. Она поняла, что не может усидеть на месте. Извинившись, она вышла в коридор и начала обзванивать отделы бухгалтерии, куда могла направиться Будякова, но почему-то нигде не появилась. Лариса Филиппова и Клара Петренко уже подготовили интересующие документы и составили акты для подписи, Будякову они тоже с утра не видели. Девчонки нервничали и спрашивали почти открытым текстом, когда к ним, наконец, приедут ребята.

Секретарь продолжала смотреть уже надоевший Лене сюжет, делая пометки в блокноте. Подняв волоокий взор бездонных, голубых очей на Лену, она с укоризной ей заметила:

— Вас уже на НТВ показывали. Неужели для такого случая нельзя было юбку погладить и ботинки почистить?

Лене уже было плевать на мелкие приколы шалавы господина Восьмичастного, плевать на сюжеты и все телевидение в целом и в частности. В висках стучала кровь, она с трудом сдерживала дрожь в руках. В данный момент ее интересовал лишь вопрос: куда делась Будякова? Прямо при усмехающейся секретарше она набрала номер Веньки Сухова и сказала одно слово: "Немедленно!" Шестилетний прокурорский опыт неприятным посасыванием под ложечкой дал знать, что с Будяковой что-то серьезное. А покалывание в кончиках пальцев подсказывало, что если они немедленно не свалят отсюда под прикрытием отмороженного еще в Афгане Веньки, это "что-то серьезное" произойдет и с ними.

Оставалась одно дело, которое еще недавно Лена считала полным идиотизмом, чреватым проколами почище, чем пролет фанерой над Парижем лиц, "похожих на Генеральных прокуроров". Она решила выполнить указание Будяковой и спереть дорогую ручку "Паркер" со стола подследственного Восьмичастного.

Сверкая приветливой улыбкой, она вернулась в кабинет к господину Восьмичастному, изучающему протоколы вместе с юрисконсультом, стоявшим за его спиной, развязно уселась перед ними на высокий дубовый стол, отодвинув наваленные бумаги, и сказала:

— Марлен Владимирович у нас ведь еще и в коллегии адвокатов, верно? Я хочу, чтобы вы, Вильгельм Бенедиктович, подмахнули мне подписку о невыезде! В принципе, это не срочно, можно и на следующей неделе, но покидать город пока не советую!

Зло прищурившись в недоуменное лицо господина Восьмичастного, Лена резко вскочила со стола, сунув руку с прихваченным злополучным "Паркером" в карман, и для вящего театрального эффекта решила выхватить мобильник, чтобы трясти им перед подследственным и орать до прихода Веньки, намекая на высокое покровительство собственных действий, с целью отвлечения внимания подследственного от опустевшего письменного прибора. Это был наглый блеф, вся затея была глупостью с самого начала. Неудивительно, что и произошла с ней явная глупость: в руке почему-то вместо телефона оказался очередной пузырек старухи Будяковой со святой водой. Однако на такое отвлечение внимания Лена даже не рассчитывала. Внимание господина Восьмичастного и его юрисконсульта отвлеклось настолько, что глава финансово-промышленной группы вдруг сгорбился, глаза его сверкнули жуткой желтизной, а из его еще недавно такого улыбчивого рта, превратившегося в безобразную щель, послышалось шипение: "Убей ее! Я сам не могу-у..."

Лена подскочила к двери, в проеме которой уже стояла с явным намерением не выпустить ее, давешняя секретарша. Посмотрев на ее хищный оскал, Лена удивилась, как она могла принять эту жуткую образину за красавицу. Выхватив "черемуху", Лена сделала глубокий вдох, крепко зажмурила глаза и, как учили ее на сборах без отрыва от производства и плановых стрельбах, тщательно обработала нападавших.

Не открывая глаза и задерживая дыхание, она на ощупь переползла через рухнувшую секретаршу, скоренько подскочила на четвереньках к двери в коридор и только там, захлопнув дубовую дверь в приемную, сделала первый вдох и открыла отчаянно слезившиеся глаза. "Вот и гладь утюжком юбки на выезды!" — устало подумала Лена, глядя, как из другого конца коридора бегут Венькины собровцы в черных намордниках.

Никакого господина Восьмичастного в кабинете не оказалось. Хотя Венька лично проверил все ходы и комнаты отдыха. На полу валялись вповалку Марлен Владимирович и секретарь-референт, чьи лица вновь приобрели обаяние и красоту, правда, с резким синюшным оттенком из-за непрерывного кашля и соплей. Куда делся господин Восьмичастный, ответить они затруднялись.

Девчонки с полными пакетами документов вышли из бухгалтерии, у обеих были красные глаза. Будякову искали минут двадцать, когда Лену поманил пальчиком красавчик секьюрити, встретивший их утром на входе.

— Елена Владиславовна! Боюсь, произошел несчастный случай, — скорбно сказал он, глядя куда-то мимо Лены. — Во втором лифте сегодня устанавливали... мм... зеркала и телефон. Для этого его подняли наверх, в обслуживающее помещение. А двери на седьмом этаже заклинило... Я понимаю, открытая шахта... Но мы повесили табличку! Я виноват, конечно, но никак не мог предположить, что госпожа Будякова для чего-то отправиться контролировать на седьмой этаж, да еще станет заглядывать в шахту лифта!

У Лены дрогнули колени, но она выстояла и лишь тихо спросила:

— Где?

На дне лифтовой шахты с неестественно подвернутыми ногами в старых суконных ботах лежала персональная пенсионерка области Будякова Мария Матвеевна. Понимая, что ничего больше для ревизорши ей не сделать, что придется согласиться с циничным заключением "несчастный случай", Лена профессиональным взглядом отметила тонкие красные точки на горле Будяковой, будто перед тем, как скинуть старуху в шахту, кто-то несколько минут удерживал ее когтистой лапой за горло над семиэтажной бездной.

Уже подойдя к газику, Лена оглянулась на помпезное, подсвеченное прожекторами здание финансово-промышленной группы. В одном из освещенных окон второго этажа, в крыле, где находилась бухгалтерия, виднелась одинокая женская фигура. Снизу не было видно, кто эта женщина. Поэтому Лене показалось, что в руках она держит неизменную сигаретку, знакомым движением прижимая к груди потертую сумку. Сгустившаяся тьма милосердно скрывала, что по щекам сами собой прокладывали дорожки горячие, соленые слезы.

ПОЭТИЧЕСКИЙ НАКАЛ

Сгустившаяся тьма милосердно скрывала, что по щекам сами собой прокладывали дорожки горячие, соленые слезы. Все ночное дежурство Седой старался не всхлипывать громко, глядя, как внизу стриженная наголо старая женщина в полосатом халате с номером пытается пришить ему на пиджак пуговицу, висевшую на одной нитке. Она приходила в каждую ночь его дежурства, знакомым движением заботливо поправляя на нем одеяло, стараясь никого не разбудить. Все свои дежурства Седой смотрел на голый затылок старухи, на ее оттопыренные крупные уши с багровыми прожилками и изо всех сил сдерживал рвущийся из самого нутра звериный вой... Слабый свет наступавшего зимнего утра неизменно начинал просвечивать сквозь лысую старушку, она бросала на него взгляд, полный покорного смирения, и исчезала. Только с ее уходом он забывался тяжелым сном без видений. Сном, больше похожим на смерть...

Днем Седого больше всего доставал бабский кружок, сформировавшийся возле Флика. Из их почти конспиративного купе эти бабы сделали какой-то проходной двор. Седой не мог заставить себя поставить на место наглую старуху, которая сразу же влезала в их купе, как только Ямщиков выходил покурить. Как только она с комфортом устраивалась на нижней полке напротив Флика, Седому приходило в голову, что зря он сам не курит, зря. Знает ведь лучше всех, даже лучше Флика и Ямщикова, что на этот раз почти никаких шансов у них не осталось. Поздно все, очень поздно. Потому можно было бы и покурить в тамбуре, чтобы лишний раз не мозолиться об эту старую кочерыжку из восьмого купе. Иногда старуха притаскивала с собой на руках какого-то маленького, пищавшего ребенка и, показывая пальцем на Седого, говорила: "Вот, Сашенька, дяденька в черных очках лежит! Загорает дяденька!" Флик тут же начинал рассыпаться перед куксившимся сопляком, совать яблочки и конфетки... Тогда становилось совсем невмоготу. От злостного табакокурения Седого удерживало только сознание, что если он начнет таскаться за Ямщиковым в тамбур, то сам окажется ничуть не лучше этой гнусной Серафимы Ивановны.

Спокойствие наступало только тогда, когда Флик, наконец, устраивался у себя на полке и засыпал, укутавшись одеялом с головой. Но, как только Луна прокладывала в купе свою дорожку, из ее холодного света к Седому спешила прозрачная лысая старушка, чтобы пришить открученные им за день пуговицы. Он знал, что спрашивать ее ни о чем нельзя, она все равно не ответит. В эти минуты он даже был благодарен Флику, бормотавшему под одеялом в каких-то своих тревожных снах: "Мама... мамочка... мама..."

* * *

Закрывшись одеялом с головой, в который раз обдумав ужасное положение, в которое она попала, Марина привычно всплакнула в подушку. Деваться ей все равно было некуда. Хотя с каждым днем все меньше хотелось ехать на Армагеддон. Но денег у нее совсем не было. Не было даже дорожной сумки, да и кошелька тоже не было. Естественно, кожаного бежевого плаща, сапог-чулок с пряжками на лодыжке и светло-зеленого кардигана-джерси не было и в помине. Также не было трусиков с переливающимися бусинками-висюльками, которые она видела на фотографии одной девушки в журнале у Анны. Никогда не было, а теперь уже и не будет. Что толку говорить о каких-то вещах, пусть необыкновенно прекрасных, если даже выхода у нее никакого не было... Надо было ехать со всеми, потому что Марина понятия не имела, куда ей еще можно было бы поехать, если бы она решилась хоть на один самостоятельный шаг в своей короткой жизни, а не тащилась бы, как дура, с Ямщиковым и Седым на этот поганый Армагеддон... Привычно прошептав в глубоком отчаянии "Мама... мамочка... мама...", Марина забылась тяжелым сном.

...Она стояла посреди самой ночи, напоенной прохладой и запахами увядающих трав. Тихий теплый ветер пригибал росшую кустиками высокую траву с мягкими пушистыми головками на тонких стебельках и ласкал обнаженную кожу. Над самой головой низко провисал сверкающий шатер неба, сливаясь с землей у близкого горизонта. Под пение цикад и крики ночных птиц она сделала несколько неуверенных шагов, пока не услышала знакомое шипение: "Явилась не запылилась... Так и быть, садись... Но только молчи! Мне что-то нынче особенно херово."

Змей лежал грустный и абсолютно трезвый. Пивом от него не пахло, глаза не поблескивали знакомым дерзким огоньком, шкура обвисла и покрылась шершавыми пятнами. Марина робко присела рядом. Змей слегка подвинулся, чтобы она могла устроиться удобнее, но больше никак не прореагировал на ее присутствие, пристально вглядываясь в небо.

- Каждый видит, конечно, то, что хочет... Но для посвященных небо - это, прежде всего, аллея Героев, - почесав хвостом скользкий подбородок, прервал молчание Кирилл. - С панорамами всех сражений, с именами Привратников... Как говорится, с паролями-явками, ксивами-легендами, вплоть до контрольных выстрелов в затылок. Кстати, я на эту тему по видаку Петровича видел очень правильный мультик, "Король Лев" называется. Там вся карта звездного неба трактуется в верном контексте. Возможно, кто-то из сценаристов в Ордене Приврата состоит. Ты, конечно, этот мультик не видела...

- Не видела, - грустным эхом откликнулась Марина.

- Да что ты видела-то? - раздражаясь, ответил змей. - Совсем уже нынче с вами с катушек съехали. Все впопыхах, все автогеном и через задний проход. Только реинкарнивали абы как, пивом напоили и в прицепной вагон сунули. Спасибо большое, паспортом снабдить не забыли. Катись, мол, милая! Развлекись немного!

- Так времени, наверно, не было, - сквозь слезы прошептала Марина, поражаясь, как этот Кирилл все тонко понимает. Главное, единственный, кто ее понимает до конца.

- Совести у них не было, это будет точнее, - конкретизировал ситуацию змей. - И как на твоих спутничков посмотрю... Думаю, а горите вы все синим пламенем! Я сам с такими ублюдками жить не хочу, понимаешь?

- Кира, они хорошие! - горячо, но не слишком уверено заступилась за попутчиков Марина.

- Ладно, не парься, - проворчал змей. - Я из этого бардака только тебя одну терплю без напряга. Чес слово. Остальные - напрягают до крайности! Петрович с катушек съехал окончательно! Пива не носит, зато стишки начал писать... До того довел, что рифмы ему подсказываю. Павиан облезлый. Макака бесхвостая.

- Он пишет... стихи? - виновато переспросила Марина.

- Он только этим и занимается! - зашипел змей, как масло на раскаленной сковородке. - А я этой... дряни... со времен Гомера терпеть не могу! Помнится, достал меня один подонок... как же это он писал?.. А!

Солнце, казалось, упало на землю!
Скалы, песок от жары расплавлялись...
Триста спартанцев, угрозам не внемля,
Прямо из Спарты сюда направлялись!

- И далее - о каждом из трехсот по списку, чтобы никому не было обидно. Кому - частушку, кому - акростих. Такая сволочь! - простонал змей.

- Это Петрович про спартанцев пишет? - с надеждой поинтересовалась Марина.

- Нет! Этот подонок пишет про бабу из третьего купе! - отрезал змей. - Если он начнет писать про триста спартанцев, я его... я ему... с ним... Я этого не вынесу!

- Кирюша, не расстраивайся так! - с глубоким сочувствием выговорила Марина и погладила змея по облезлой шкуре. От ее порыва змей неожиданно успокоился и доверчиво потерся головой о голую коленку Марины.

- Проехали, Мариш. Как видишь, раньше было намного проще: Привратник был всегда один, а прорывающееся в мир Зло - принимало легко идентифицируемое обличье. Ну, что было репу парить при виде Лернейской Гидры, по преданию обитавшей у источника Лерны в Аргосе? Вон она! Экваториальное созвездие, обозначаемое Hya, - продолжил экскурсию по огромному планетарию Кирилл. - Красивое, да? Если это девятиглавое порождение Тифона и Эхидны одним дыханием уничтожало всё живое в округе, то какие могли быть сомнения в том, что вопрос с Армагеддоном поставлен ребром, верно?

- А почему тогда Привратник был один? Ты представь, Кирилл, как бы это я одна пошла против Гидры? - зябко передернула голыми плечиками Марина. - У меня же только одна голова, а у этой... вон сколько!

- Ой, да куда бы ты пошла-то? Куда? - захихикал змей. - Пошла бы она на Гидру... "Спасибо, Зена, ты опять спасла мир!" - я перед отъездом такой сериал каждое утро смотрел по телику у Петровича в конуре. Признаюсь, мне импонирует, когда симпатичные бабы визжат и прыгают. Но это все не то... Глупости! Этот ваш нынешний феминизм... все эти "женские движения"... Такая хрень! Могли бы и сами сообразить, что показательные женские прыжки на Гидру - в целом прикольное зрелище для мужской части телевизионной аудитории... Но никакого философского подтекста в себе не несут. Я никак не могут понять, почему ты-то реинкарнировалась... столь неудачно? Впрочем, мне хоть не так скучно в этой блевотине участвовать. Неважно.

- А она красивая? Эта Зена - красивая? А что она носит? - засыпала Кирилла вопросами Марина.

- Да какая разница? Главное, что ведет себя, как дура. Впрочем, как все бабы из этих "женских движений", про которых в новостях передают, - отмахнулся от нее пятнистым хвостом Кирилл. - На их прыжки посмотришь, так на прическе и фасоне пальтишек уже не фокусируешься... Запомни, Мариша, лучшее женское движение - это синхронное с мужчиной! И без вариантов! Просто выучи наизусть, чтобы дров не наломать. Ну, ладно... об чем это я? Не хочу, чтобы ты вообразила, будто раньше были такие мужики, каких тут целая портретная галерея выстроилась, а нынче, мол, такая мелочь пузатая пошла, что ни в одном не помещается весь тригон Веры, Надежды и Любви... Это превратное представление, хотя... Раздражает меня почему-то эта тема. Не хочу портить такую ночь теми, кто у нас в пятом купе едет... Ты меня понимаешь?

- Понимаю, можешь не продолжать, - важно ответила Марина, с удовлетворением отмечая, что в вагоне нашелся еще кто-то, кто видит обитателей пятого купе в точности так же, как и она.

- Твои спутники вовсе не такие уж дураки, - озвучил змей продолжение ее мстительных размышлений. - Просто у вашего хлюста в черных очках - нюх отбит начисто. Учти, я тебе этого не говорил! Короче, как только возникла дуада - ей был противопоставлен тригон. Вот и все, что я могу здесь обсуждать из тактики Армагеддонов. Закончим на этом.

- А мы... А про нас... А я тут есть? - наконец, решилась спросить Марина то, что ее волновало больше всего.

- Поищи сама, мне это уже обрыдло, если честно, - вновь впадая в меланхолию, ответил Кирилл. - Вот здесь, с экватора, идет описание всех Армагеддонов нового времени.

- Это что такое? - спросила Марина, не отрываясь от звездного скопления от созвездия Рака до Весов.

- Все эти созвездия до второго Армагеддона носили название Корабль Арго. Видишь, будто бы корабль вплывает? Корабль - это древнейший символ мироздания... Соединение времен, культур... Типа путешествия во времени. В астральном плане обозначает - "бескорыстное объединение усилий лучших людей ради достижения идеальной цели с эгрегором поддержки и защиты в экстремальных ситуациях", - задумчиво ответил Кирилл. - Но на вас посмотришь, так вздрогнешь, ей-богу! После вас, наверно, таким символом станет прицепной вагон. Если они еще и прицепной вагон на небо повесят, я, Мариша, удавлюсь...

- А почему это корабль... не целый, а кучками какими-то? - внимательно вглядываясь в небо, спросила Марина.

- Не "кучками", а обломками, - проворчал змей. - После того, как Россия в начале прошлого века проиграла свой Армагеддон, в преддверии общей битвы I Конгресс Международного астрономического союза в 1922 году, наконец, осознал, что с древних времен, когда эти созвездия представляли одно целое, кое-что уже произошло... Корабль разбился! Вот и выделили тогда Киль, Корму, Парус...

- А остальное куда девалось? Ну, от того корабля? Где остальное, Кирилл? - с непонятным волнением спросила Марина.

- Остальное поглотила пучина, - тихо и торжественно сказал змей. - Но вот то созвездие, описанное Лакайлем как раз после первого Армагеддона нового времени, называется Компас. В древних картах его не было, да и Корабль Арго никогда компаса не имел, по крайней мере, в видимой части небосклона... Как только Корабль разбился, выплыл его Компас с обломками руля.

- А что за две звездочки возле этого... Компаса? - спросила Марина.

- Это - привязавший себя к рулю дневальный матрос и лоцман, спрятавший Компас за пазухой, - ответил Кирилл. - Грустная история с нравоучительным подтекстом. Лично я против такой навязчивой агитации и агрессивного маркетинга... Но решаю в этом случае не я.

- Кирилл, а что такое Великий год, Великий месяц и Великий день? - после продолжительного молчания грустно спросила Марина, понимая, что выяснить это другого случая не представится.

- Баба Фима наплела? Седой приказал тебе уточнить ее показания, а старуха чушь несет, да? - догадался змей. - Это вовсе не сказки Серафимы Ивановны, Мариша. Стишок-то старушка запомнила, а объяснить своими словами предскание - вару в репке не хватает. Дело обстоит следующим образом. Ты в курсе, что все планеты вращаются по своим законам? В принципе, этой научной базы вполне довольно, чтобы адекватно воспринять все остальное. Но для начала хочу тебя спросить... Как ты думаешь, вот эти звезды в момент Сотворения нашего мира - были?

- Не знаю, - промямлила Марина, захваченная врасплох прямым вопросом.

- Можешь мне поверить, основные звезды в момент Творения уже были, - с нажимом сказал змей. - Всяким придуркам, несущими хрень о плевках из Солнца - не верь. Я лучше ихнего об этом знаю. Сам там был.

Марина с изумлением поглядела на Кирилла, и тот важно подтвердил свои слова кивком плоской головы.

- Итак, с момента Творения отсчитывается Великий день - промежуток времени, равный 1/30 части Великого месяца, длящийся около 72 лет, - заученно сказал Кирилл. - Есть собственно Великий месяц - равный 1/12 части Великого года, который длится около 2150 лет. И, наконец, есть сам Великий год или Мировой год, по теософской терминологии - некий жизненный цикл цепи, охватывающей период семи Кругов. После чего все события будут повторяться. В обратном порядке. Я тебя не слишком утомил?

- Не слишком, - соврала Марина. - А это... когда?

- Да прямо на днях, - ответил змей. - Ты не впадай в истерику, все просто! Есть некий год, в нем - месяц, а в нем - день. Заметь, все числа, отсчитывающие эти промежутки времени, строго делятся на шесть. Итак, собираются три шестерки, тебе это о чем-нибудь говорит? Свободный проход в восьмой части циферблата, и Нижние Врата открываются. "Пожар охватывает землю, когда определяющие судьбу мира звёзды, которые теперь блуждают по разным путям, соберутся в Раке... А наводнение грозит, когда то же множество звёзд встречается в Козероге, но при этом Плутон находится в Раке. Первое объясняется летним солнцестоянием, последнее - зимним солнцестоянием", - как писал про это Сенека. Платон объяснял проще. Это момент, когда все планеты собираются в точке, откуда они начали движения в момент Сотворения.

- А зачем, Кирилл? - с недоумением спросила Марина. - Зачем? Неужели не было бы проще сделать так, чтобы звезды в этой точке никогда больше не встретились? Зачем вообще в этой точке Нижние Врата раскрывать? Кому от этого польза?

- Я не отвечу на эти вопросы, - грустно сказал змей. - Сам, Мариша, пью, чтобы об этом не думать. Нет, можно, конечно, все объяснить. Ну, что для мира - это необходимая проверка на прочность... Возможно, некоторое обновление... Типа, как я кожу меняю. Вполне допускаю существование некой договоренности с несущими небытие... Ведь в любом движении жизни - уже изначально присутствует смерть. Это придает особую остроту каждому невозвратному мигу бытия... Возможно, что это - один из элементов равновесия мироздания... Но, когда размышляешь об этом в прицепном вагоне накануне этого самого... сразу же очень хочется выпить, Марина. Слушай, а твои подонки-попутчики пива не держат? Ты бы не могла мне вынести пару бутылок?

- Посмотрю, Кирилл, - с готовностью пообещала Марина. - Если у них нет, я у Серафимы Ивановны возьму, у нее еще две литровые бутылки остались.

- Ты, Мариша, настоящий Привратник! Спасибо за наводку! У Серафимы я и сам выжру, - растрогался змей. - Знаешь, тут есть такая заковыка... Поскольку движения планет подвержены различным возмущениям, точно время совпадения трех шестерок не знает никто. Можно только отследить по звездам уже перед самым Концом. Поскольку возмущения многими путями вызвать можно. К примеру, заранее определив место циферблата и восьмой части будущего Армагеддона...

- А кто такое может знать? - растерянно спросила Марина и, не дожидаясь шипения "Кони в пальто", тут же вспомнила о командировочных из пятого купе. - А если они толкают мир... То какое же тогда... равновесие?

- Раз кто-то завладевает ключами от Нижних Врат не по праву, а затем совершает это возмущение, значит, в результате возникает и какое-то противодействие, вне логики и общих правил игры. Оно все должно расставить по своим местам, - нравоучительно заметил змей. - Хуже всего, что в складывающейся сейчас ситуации я не вижу никакой возможности... никакой перспективы для такого... противодействия. Ни одного шанса! Ты знаешь, что один из вас на общий сбор явился крещеным кровью?

- Н-нет, - с запинкой сказала Марина.

- Да уж, конечно, - с пониманием поддакнул змей. - Ничего она не знает, ничего не видит.

- Кирилл, а как ты определяешь, что... уже пора? - поспешила перевести тему на астрономию Марина. И почти льстиво добавила: - Как ты в этом разбираешься? Где же здесь можно увидеть, что на днях начнется Армагеддон?

- Ну, еще Антиох, по свидетельству Ретория, утверждал, что "Когда все судьбоносные светила встречаются в Раке, в одной части мира будет потоп", - тут же поддался на ее удочку змей. - Вот, сама полюбуйся!

- Так все-таки пожар или потоп? - уточнила Марина.

- А какая разница? - со скукой спросил змей. - Лично мне разницы нет - сожгут меня или утопят. Один конец - один писец. Все равно два раза не прикончат.

- Значит, все основные звезды соберутся возле Рака... Вот там? - ткнула пальцем в черное небо Марина. - Ой! А они уже собрались...

- Знаешь, что меня с этим Раком нервирует? Глубоко личное... Знаешь? - вдруг склочно сверкнул глазами Кирилл. - За что этого Рака поместили на небо? По преданию, он ухватил за пятку вон того Привратника по имени Геракл, когда тот душил Лернейскую Гидру. Никакого больше значения эта политическая проститутка не несет, поверь мне. Но главное, его тут же в зодиакальный цикл поместили! Мол, ведь не всем героями рождаться! Угу, кому-то надо и дерьмом уродиться, для общего равновесия. Мое созвездие Змееносца делит пополам созвездие Змеи, кстати, единственное созвездие, состоящее из разомкнутых частей. Да куда ты смотришь-то? Вон там! Рядом с созвездиями Дракона и Гидры. Мое созвездие всегда было зодиакальным, всегда! Нет, ради этого засранца Рака меня исключают из Зодиака, поясняя, что, мол, не стоит кое-чего афишировать! Дескать, ведь месяцев двенадцать, куда еще народу тринадцатое созвездие? Нет, ты отдаешь себе отчет? Что хотят, то и делают! А я потом - смыкай разомкнутую Змею! За здоров живешь! Когда этот Рак на горе свистнет! Мило, да?

- Это очень несправедливо, - подтвердила Марина, думая про себя, что с этой галереей героев не с одним Кириллом получалась огромная несправедливость.

- Как ты меня понимаешь, дорогая! - окончательно растрогался Кирилл. - Ну, хэрэ на сегодня. Ползи к себе, а я пока нашу народную сказительницу обшманаю...

* * *

Стенки тамбура и потолок были покрыты густым инеем, окна чернели непроглядной темнотой. Ямщиков наслаждался редкими минутами полного, абсолютного одиночества. Марина и Седой спали или прикидывались. Но, закуривая перед ночным дежурством, Ямщиков с удовлетворением мысленно констатировал оптимистический факт бытия: никто из его боевых, мля, соратников - до утра к нему уже не прицепится...

- Григорий! Гриша, можно тебя на минутку? - неожиданно возник в проеме тамбура проводник. - Очень твое мнение необходимо узнать!

- Ну, чо еще надо, вожатый? - раздраженно спросил Григорий, который только хотел, чтобы на эти пять минут от него все отстали.

- Слушай, ты бы не мог прочесть вот это? - с наглой, бестактной просьбой обратился к нему Петрович, подсовывая какой-то куцый листочек с неровными буквами. Ямщиков поднес листок к тусклой лампочке тамбура.

Я помню чудное мгновенье,
И вечно буду вспоминать,
Как вы, не согласуясь с моим мненьем,
Полезли место занимать!

— Это чо такое, Петрович? Это ты про меня, козел, такое написал, что ли? Да я же билеты покупал! Еще бы я твоим мнением интересовался! — возмутился Григорий.

— Да при чем здесь ты? Григорий, я больше не могу! Горю, прямо заживо горю... Никогда не думал, что такое со мной может случиться, — со слезой вдруг бросился убеждать его Петрович. — Давеча пассажирка одна в вагон полезла, а я ее почему-то пускать не хотел. Не то, что мне в падлу с пассажирками возиться, а по жизни заколебали... Лезут и лезут... Твоя эта... в тамбуре крутилась, воздухом вроде дышала. У меня на твою куклу прямо аллергия, раздражение... Ты меня уж прости! Поэтому нарочно сходни не выставил. Думаю, как бы еще какую трихомудию не подцепить. А тут как раз Аннушка с перрона лезет, царапается по поручню, чемоданчик никак закинуть не может... И вдруг как поглядит на меня так... пронзительно... Я только послать ее хотел... к голове состава, но в этот момент меня будто молния пронзает! Даже такое мнение у меня возникло, будто всю жизнь только и ждал, когда она ко мне в вагон полезет, представляешь? Сам прыгнул на перрон, конечно... Кто бы раньше сказал, ни за что не поверил! А тебе стихи понравились?

— С календаря списал, что ли? — недоверчиво поинтересовался Ямщиков, потушив сигарету в жестянке, висевшей на тамбурной двери.

— Сам! Представляешь, сам сочинил! — не столько с гордостью, сколько с искренним удивлением себе самому ответил проводник.

— Иди ты! Ты меня не перестаешь поражать, Петрович!

— Скажи, как тебе стихи, а? Только честно!

— Если честно, Петрович, стихи в целом неплохие, доходчивые, — нерешительно промямлил Ямщиков. — Вот только эта первая строчка... Извини, Петрович, если ты хочешь узнать мое честное мнение, то скажу, что такое мог только какой-нибудь педрилка написать! Ну, что это за хрень: "Я помню чудное мгновенье"? Тебе самому такое писать не стыдно? Ты все же мужик, а не гамадрил какой-то!

— Сам не знаю, откуда эта строчка вылезла... Показалась удачной, — сокрушался Петрович, перебирая листочки.

- Ладно, не переживай, - разрешил Ямщиков и нахмурился, разом вспомнив обо всех своих неприятностях. - Слышь, Петрович, а мною никто не интересовался? Учти, из чистого любопытства спрашиваю.

- Я понял, Гриша, - просто ответил проводник. - Конечно, интересовались. Да всю дорогу только тобою и интересуются. Но я у того типа, которого ты чуть в купе не придушил, билет отобрал, а твой выкинул. Зачем ему билет в Чучково да еще на кладбище? Он даже постель не брал, скотина. Первый раз с конвоем дорожных ментов интересовались. Я сказал, что ты в Бабичах, в Белорусси с вещами вышел, постель сдал. На всякий случай сказал, чисто на автомате выдал. У меня, знаешь, какой нюх на железке выработался? Я всех насквозь вижу! Тобою больше шпики из военной прокуратуры интересуются. А я им нанимался - ихние интересы удовлетворять? Нет, главное, сменщика не дают, да еще перед всеми интересующимися шестеренкой дергаться, да? Я тебя знаю, а кто они такие - мне неинтересно.

- Спасибо, друг! - расчувствовался Григорий. - Так и быть, читай! Что там еще у тебя?

Долго ездил железной дорогой,
А такую еще не встречал!
Дорогая моя недотрога!
Вы — судьбы моей вечный причал!

— Ни хрена себе, Петрович! Это ведь просто песня! Прямо садишься и сам пишешь? С ума сойти! Когда ты успеваешь-то? — искренне удивился Ямщиков.

— Я теперь все время сочиняю, а уже потом записываю, — сказал проводник и посмотрел так беззащитно и доверчиво, что Ямщикову захотелось немедленно придушить ту суку, которая довела Петровича до такого состояния. — Гриш, тебе правда нравится? Прочти еще, а? Оно короткое!

Петрович вынул из кармана кителя стопку бумажных обрывков. На первом Ямщиков не без внутреннего содрогания прочел:

Подарите мне свое лобзанье!
До чего ж вы, Анна, хороши!
Приходите в тамбур на свиданье,
Отзовитесь мне на крик души!

— Слушай, Петрович, а это даже меня зажигает! Сукой эта твоя зазноба будет, если в тамбур не пойдет, — дипломатично выразил свое мнение Ямщиков.

— Гриша, у нас в голове состава есть магазин на колесах, я там хочу цветочный букет купить, на карточке это написать и вручить Аннушке! Как в заграничных фильмах, представляешь? — поделился мечтой Петрович.

— Это какой Аннушке? — спросил Ямщиков и чуть не поперхнулся, вспомнив маленькое крысиное личико пассажирки из третьего купе. — Которая через купе от нас, что ли? Маленькая такая брюнеточка с узенькими глазками? Ну, тебя и растащило, вожатый! Это действительно из области фантастики... Петрович, да ты просто орел! Только это такие суки, я тебе скажу... Вдруг твоя Аннушка подумает на нефтяников из шестого купе? Или на тех извращенцев, которые в пятом купе закрылись и не вылезают который день?.. Пойдет в тамбур вовсе не тебе лобзание дарить? Ведь даже я никогда бы не подумал, что ты такой талант!

— Ну ты скажешь, Григорий, — польщено застеснялся Петрович. Но сразу встревоженно спросил: — А что же тогда делать?

— Во-первых, цветы — это же мещанство какое-то, прошлый век, — бодро сказал Ямщиков, наконец-то почувствовав себя в своей стихии. Вовсе не желая делать больно разнежившемуся Петровичу замечанием, что вряд ли эта Анька поймет цветочки со стишками, он деловито спросил:

— А во-вторых, что там у вас в магазине кроме цветов продается?

— А все! Шмотки всякие женские... Косметика... какая-то, — с усилием принялся вспоминать Петрович. — Все продается, что покупается! Но я в тряпках ничего не понимаю.

— Так это меняет дело, Петрович! — принялся отдавать команды Ямщиков. — И не надо никаких тряпок! Надо взять духи! Причем такие, какие она выкинуть точно пожлобится. И это уже будет твой запах. Неважно, как ты пахнешь в натуре! Раз ты духи дарил, так, где на нее этими духами не пахнет, она сразу тебя вспомнит.

— Гриша, помоги мне выбрать... Я не знаю, как ей духи подобрать... А вдруг, если мы упаковку откроем, нам не понравится, а нас все равно купить заставят? — заныл проводник. — Не могу, Гриша! Пошли со мной!

— Спокойно, Петрович, не надо так суетиться и дезавуировать намерения. Запах не имеет никакого значения. Духи должны быть дорогими, непременно французскими и принадлежать известному дому моделей. Так нас замполит учил. И сколько я потом ни срывался с катушек, каждый раз благодарил его за науку. Это, можно сказать, важнейшее достижение советских наступательных доктрин и всего военно-промышленного комплекса. Учитывает буквально все мотивации предполагаемого противника, всю непредсказуемость амплитуды бабских колебаний возле собственной оси. Ты продавцу сверху сотню накинь и по-свойски спроси, где у него польская подделка, а где настоящий парфюм — и все! Пойми, что бабе неважно, пользуется она этими духами или нет, ей надо это иметь, понимаешь? Не понимаешь? Я, впрочем, тоже не понимаю. Но действует безотказно! А лютики-цветочки твои завянут через день. Сам же их из мусорки и понесешь на помойку.

— Я об этом совсем не подумал. Конечно, ты абсолютно прав... Гриша! — с благодарно повлажневшими глазами прижал свое творчество к сердцу Петрович. — Ты меня просто выручил! Сам не понимаю, что со мной творится... То петь хочется, то плакать... Слушай, а твой попутчик очкастый стихов на память не знает, а?

— Да мне про такое его как-то неловко спрашивать, Петрович, ты чо в натуре? — растерялся Ямщиков.

— Спроси для меня, а? — уже из дверей тамбура попросил проводник.

— Не, дорогой! Извини! — отрезал Ямщиков. — До такой ручки я пока не дошел. Надо — так сам иди и спрашивай. Мне пока вполне "Ленина и печника" для полного счастья хватает: "Ленин?! Тут и сел печник!"

За Петровичем захлопнулась дверь тамбура. Ямщиков еще постоял один, не торопясь к соратникам. Несложно было представить, как Седой, пока вагон то почти сутками стоит в какой-то заднице, то за чью-то задницу цепляется, так и будет бубнить над ухом, что никто вокруг него пока еще не научился работать... В отчаянии Ямщиков даже подумал, а не поселиться ли ему на хрен в тамбуре? Потом, вспомнив последнюю просьбу проводника, он представил, как ему с Фликом редкостно подфартит, если он вдобавок у Седого стишками поинтересуется.

Ямщиков сплюнул и выразил искреннее сочувствие своему отражению в темном окошке двери: "До такого мы еще с тобой, брателло, не докатились. Но пока неизвестно, до чего докатимся... Вполне возможно, что и не до такого докатимся... Как говорится, все лучшее у нас спереди!"

НА КОМ РОССИЯ ДЕРЖИТСЯ

- До такого мы еще с тобой, брателло, не докатились. Но пока неизвестно, до чего докатимся... Вполне возможно, что и не до такого докатимся... Как говорится, все лучшее у нас спереди! - бросив пачку ксерокопий газетных заметок на стол соседа, сказал Веселовский хмурому майору Капустину.

— Что ты разбросался-то своим барахлом, - пробурчал майор Капустин, разглядев, что все заметки, с почеркушками Веселовского, на английском языке.

Оба офицера далеко заполночь сидели в своем кабинете возле кипы бумаг и папок. Деловой натюрморт несколько разнообразили ноутбук и переполненная окурками пепельница на столе капитана.

- Да я это с досады, не бери в голову, Капустин. Забыл, что ты у нас старый кадр, ничего, кроме "Хенде хох!", не помнишь, - с хрустом потянувшись, сказал капитан. - Убивают они друг друга. Ритмично и безжалостно. Как машинки "зингер". Причем, используют и какие-то неизвестные ритуальные обычаи. Считай, четвертое убийство за неделю! И все из Приврата. Последний — наш бывший соотечественник Иосиф Береш. Тут сказано, что у него четыре прокола на перерезанном горле. Цитирую: "Как будто его, прежде чем выкинуть с балкона, удерживали когтистой лапой над бездной". Образно какая-то сука выражается... Получается, что убили его аж три раза. Глотку до макушки прокололи, потом перерезали, а после выкинули с двенадцатого этажа. Как тебе это нравится?

- Да как такое может кому-то нравится? - отмахнулся Капустин. - Знаешь, Денис, что самое поганое в нашей сегодняшней работе? Когда тебя еще в проекте не было, я успел помаршировать в пионэрах, отдать салют чугунному чучелу и поклясться у языческих символов Молоха и Смерти, то бишь, серпа и молота. А эти с малолетства воцерковленные! Я уже не успею освоить все то, что им родители еще до школы нашептали. Стыдно сказать, ведь в деревне рос, но даже не знаю, как кулак в щепоть правильно складывать... А мне надо в тонкостях различий веры разных конфессий разбираться, да еще и расследовать то, о чем и патриархи Церквей не знают! О тайном обществе внутри этих самых!

— Брось, Капустин! Чо ты опять заныл? Работа как работа. Чтобы расследовать убийство на молокозаводе вовсе не обязательно знать тонкости технологии изготовления творога. Это азы, дорогой Герасим! Сам знаю, что не Герасим, тогда не надо "му-му"!

Веселовский с хрустом потянулся и, легко вскочив с места, танцуя подошел к электрическому чайнику, закружившись уже с чайником в руках, он в изящном па остановился возле умывальника в углу и включил воду. Капустин только хмыкнул на молодое поколение, глядя на порхающего коллегу из-под очков.

- Денис, поговорить с тобой хотел, - извиняющимся тоном сказал майор. - Ты больше Потапенко при его девках "пендюком" не называй. Думай, что хочешь, но при девках нехорошо так Потапенко называть.

Веселовский со смехом обернулся к нему: "А что, доблестные канцелярские работницы уже успели стукнуть? Вот ведь юные барабанщицы! Потапенко попросил провести воспитательную работу с младшим по званию?"

- Не надо смеяться над Потапенко, Денис, - грустно ответил Капустин. - Он, кстати, не раз мне помогал. Лучше бы подход к нему нашел. Тебе ведь дальше расти надо. Это меня под зад ногой пнут в любое время, а Потапенко здесь сидит двадцать лет и еще столько же просидит. А ты, вместо того, чтобы связями обрастать, к его Людке Белоусовой клеишься... Ладно, проехали. Потапенко сказал, что половину архива нашего отдела давно уничтожили. Ты, кстати, прочел письмо от 43-го года, которое он нам передал? А ведь Потапенко и его мог бы уничтожить.

- Ну, ты даешь! - хмыкнул Веселовский. — Это тот донос пятиклассника, что ли?

- Это не пятиклассник писал, а малообразованный, но вполне взрослый человек, - раздражаясь, заметил Капустин. - Тогда семилетка не всем по карману была. Английского и компьютеров тогда никто с людей не требовал.

- Скажи мне, Капустин, а хули вы за этих желтоглазых с Потапенко цепляетесь? — раскачиваясь на стуле, спросил Веселовский.

- Денис, так судьба повернула, что пришлось тебе заниматься третьим Армагеддоном. Давай подобьем наши бабки, - почти спокойно и размеренно продолжил Капустин. - Лично мне довольно гадко, когда я читаю то, что написано про этих саров. Ничего хорошего! Во всех письмах, которые сохранил, рискуя головой, Потапенко, сообщается, что глаза у обоих на солнце — желтые, без зрачков. У одного из наблюдаемых — обе ноги левые, поэтому он ходит в странных ботфортах на толстых деревянных набойках. А у другого, дескать, на ногах вообще копыта. Ты над моим "хэнде хох!" смеялся? У нас немецкий в школе вел старшина армейской разведки, поэтому я английского не знаю, а на счет немецкого ты со мной лучше не шути. В архивах у нас остался средневековый манускрипт. Архивы, видать, у нас чистили молодые кадры, вроде тебя, немецкий язык они точно не знали. А там еще шрифт готический. Короче, все письма, сохраненные Потапенко, совпадают по ориентировкам на саров - с данными манускрипта. Если это хотя бы частично правда, то очень хочется спросить, а ты соображаешь, на чем карьеру делать придется, щенок?

- Я так и думал, что ты с этим старым пендюком мне помешать попытаешься, - в сердцах бросил Веселовский.

- Глупости говоришь, Денис! - без всякой злости ответил Капустин. - Я отлично понимаю, что мне за тобою никак не угнаться. Мне ведь уж и подполковника никто не даст, разве что перед пенсией. А ты запросто можешь и до генерал-майора дойти. Потенциал у тебя есть. Не отнекивайся, есть потенциал! Но на этом деле ты можешь сломать шею запросто, поверь мне! Не надо так гнать лошадей! Я ведь в органах давно, знаешь, сколько я слышал хруст позвонков у таких вот молодых, с потенциалом?

- Да что ты каркаешь, Капустин? Какое дело-то? Ты действительно веришь в этот Армагеддон? - растерянно спросил Веселовский. - Ты совсем сдвинулся? Да это... разборки всяких сект, типичные ритуальные убийства и все такое прочее.

- Хорошо, не веришь - это твое дело! Но и до моей веры не докапывайся, лады? - устало кивнул Капустин. - Согласно оперативным данным у нас должны быть три Привратника, которые идут туда же, куда и идут какие-то сары, чтобы встать у каких-то Нижних Врат. Такой сценарий. Спрашивается, не проще ли выявить этих трех? Все-таки трое, это куда заметнее, чем двое. Трое мужиков легко выявляются в любой толпе, да и они все-таки, как утверждают наши подследственные - обычные люди.

- А зачем цепляться за Привратников, если они - обычные люди? - с ходу включился в оперативную разработку Веселовский. - Незачем. Тем паче, что их и так легко вычислить из окружения саров. Мне кажется, надо не за саров цепляться и не за Привратников, а за объект. Надо установить, где эта гора?

- Согласен, Денис, - довольно пробурчал майор. - Я же чувствую в тебе потенциал! Значит, будем искать объект.

Веселовский, набуровив себе огромную кружку кофе из вскипевшего чайника, положил ноги на стол и с наслаждением закурил. Майор только поморщился, пробурчав: "От этого рак легких бывает!"

- Не успеет, Капустин! - затягиваясь, ответил Веселовский. - Нас с тобой гораздо раньше кокнут...

- Кстати, Потапенко мне интересную вещь сказал, - со смешком вспомнил слова приятеля и пендюка Капустин. - Я думал, это только у меня такой сдвиг, а он теперь тоже всю историю по Армагеддонам делит. Остается выяснить, какова же теперь роль нашей-то личности в этой истории?

- На счет чьей-то роли в истории, - покачал головой Веселовский. - Так ведь это изначально очень хитрожопая теория, согласись! Если посмотришь на всю историю, в особенности с нашими нынешними сорванными тормозами... Совершенно очевидно, что именно личности и делают историю. А как только речь доходит до "роли масс", то за этим обычно стоит такая паскудная личность, с которой никто напрямую якшаться не захочет. Потому такой личности надо непременно свою личность — безликой массой прикрыть. Я, Капустин, думаю, что наше учреждение имеет полное право дезавуировать свою полезную деятельность "ролью масс". А всем прочим личностям - хрен с маслом! Раз массы наши, то и роли мы им должны распределять!

- Да как ты распределишь при таком финансировании? — понуро заметил Капустин.

- Интересный вопрос, майор! Посмотри, все тут же в денежку уперлось! Бабло побеждает зло! - с нескрываемой издевкой сказал Веселовский.

- Вот видишь, Денис, ты уже сам пришел к стратегической цели первого Армагеддона. Не нравится тебе мистика - не жри! Но, как профессионал, ты не можешь не видеть отличной тактической разработки и решения четко поставленных оперативных задач. Правда это все или нет, но я давно понял, какая туфта вся эта марксистско-ленинская теория о роли масс в истории. За долгие годы работы в нашей конторе понял только одно: ни хрена эти массы в собственной истории не значат.

Слушая Капустина, Веселовский в задумчивости потушил сигарету и отправился мыть чашку к умывальнику.

- Копья ломаного не стоят эти гребаные массы, - крикнул ему в спину Капустин. - Нынче тоже живут себе, а за их спиной этакое интенсивное шуршание...

- А вот тут ты не прав, Капустин! Это не их спиной, это за нашей спиной! - обернулся к нему от умывальника Веселовский. Потом, включив холодную воду, решительно опустил голову по струю, забрызгав линолеум возле умывальника.

- Полотенце в шкафу возьми и не брызгайся, - недовольно сказал Капустин.

- Если меня берут за глотку, друг Капустин, я не собираюсь ждать, когда в ней дырки станут делать! - решительно заявил Веселовский, обмотав голову казенным вафельным полотенцем. - Это уже сугубо личное! Чтобы какая-то падла в подведомственном нам гарнизоне — денежки распределяла, чтобы мне даже на сигареты не хватало, а за моей спиной еще кто-то будет Армагеддоны устраивать, да? И плевать всем на мой интерес? Обломаются!

Высказав эту гневную, патетическую речь, капитан энергично сунул свернутый кукиш куда-то в пространство, как бы адресуясь к неизвестным армагеддонщикам, которые решили пренебречь его, Веселовского, личностью в истории.

- Ладно, не ори, - пытаясь вернуть подчиненного в деловое русло, сказал майор. - Слушай, насколько я знаю, только у евреев на эту тему - около десятка разных религиозных течений. И они за это готовы друг другу глотки грызть! А добавь сюда староверов с православными, протестантов, католиков, мусульман, свидетелей Иеговы... "Дружественные конфессии"! Ты можешь мне объяснить, как эти-то, из Ордена Приврата, в тайное общество сумели объединиться?

- На общей идеологической базе. У них это нечто вроде приветствия и пароля-отклика: "У каждого времени - свой Армагеддон, у каждого народа - свой!" Армагеддонщики всех стран и конфессий объединяйтесь! - засмеялся Веселовский.

- Денис, не ерничай, - жалобно произнес Капустин. — Я ведь с этими сарами две недели разбирался... Пытался в иврите чего-нибудь накопать, поскольку "сары" - еврейское понятие. Итак, "ангел" на иврите - "малах", а "малаха" - труд, ремесло. Ангела-воина называют "сар", что означает наместник, вельможа, правитель, военачальник, а на современном иврите - еще и министр. Отсюда и прозвище Яакова, боровшегося с ангелом божьим - Йиасраэль. А вот слово "демон" однокоренное со словом "демьйон" - фантазия, воображение - от слова "димуй" - образ, сравнение. Сам видишь, что по лексическому анализу получается, что "два неразлучных" сара, пытающиеся подтолкнуть мир к Армагеддону и воспользоваться его плодами - это не демоны, как считает часть наших армагеддонщиков. И не обычные ангелы! Ты хоть на полпальца в этом что-то понимаешь, а?

- Видишь ли, противостояние Бог и Сатана - это поздние христианские выверты. Пережитки неправильных учений. И прикинь, сколько полуграмотных переписчиков здесь постарались! У меня волосы на заднице дыбом встали, когда я... Где же эта бумажка? У меня же это в лаптопе есть! Слушай! "...другая ветвь, партикуляристы, считали, что Яхве — бог иудеев, могучий демон, связь с которым помогает членам общины. Партикуляристы делились на фарисеев (книжников, людей Библии), и на садуккеев (храмовое жречество и землевладельцев)". Ты понял, Капустин? Некоторые вообще их не разделяют, признавая их единство!

- Денис, я такого не вынесу, - с мукой признался Капустин. - У меня бабка в деревне жила, в бога верила. Но мысли не допускала, что верит в такую хрень... Не могу больше!

- Как бы тебе пояснить на доступных критериях? Вот мы с тобой, товарищ майор, разве против президента идем? - строго спросил Веселовский Капустина.

- Не-е-ет. С чего ты взял? - сказал Капустин неуверенно, интенсивно крутя Веселовскому у виска пальцем и показывая на телефон.

- Жучков я с утра проверял. До завтра новых не будет. Я это к тому говорю, что президент у нас - гарант, мать ее, Конституции, где речь идет о личной безопасности граждан. А сколько мы с тобою этих граждан?.. И на "я", и на "ё" мы с тобой этих граждан - вспомнить приятно! И всякому прохожему не объяснить, в чем те граждане перед нами провинились. А еще я лично два года сотрудником американского посольства представлялся и граждан к очень разным вещам склонял. Сам-то теперь понимаешь, куда я нынче тебя клоню? С точки зрения чистой монотеистической религии, Бог и Сатана не могут быть антиподами! Как наша с тобой служба, которая, Капустин, и опасна, и трудна, не может быть направлена против нашего с тобою Президента.

- Слава Богу, Будде слава! Однако многие, очень многие из нашего учреждения не столь привержены существующей законодательной власти, - все-таки шепотом сказал Капустин, почесывая лысину.

- Но они повязаны присягой. У нас с тобою, кроме звездочек, есть присяга. Оставим столь высокие категории и вернемся к сарам. Знаешь, чем дольше про них думаю, тем больше вижу общего с нами! - неожиданно выдал Веселовский. - У нас с тобой - пропуски и допуски, которые все же раньше обеспечивали определенное влияние и, чего уж греха таить, неплохое содержание. Но за нами при этом - сила светской власти, всего государства, всей системы. А эти... Они вне системы, как бы не прикидывались.

Неугомонный Веселовский опять вскочил и, в крайнем возбуждении, стараясь нащупать какую-то мысль, начал кружить возле стола Капустина.

- Неужели ты не понял, майор, что бумажная денежка - тот же пропуск и допуск к влиянию и довольствию? Это вовсе не "деньги-товар-деньги". Теперь и я вижу, что это - чистой воды стратегическая разработка! Ну, конечно! Кстати, извини, что считал вас с Потапенко пендюками... Да на таких пендюках, Капустин, вся Россия держится!

В бурном восхищении от всех пендюков, держащих на себе Россию, Веселовский побежал к холодильнику за пивом.

- Ну, скажу тебе, Капустин, вы все же с Потапенко - наиболее крутые пендюки из всех, кого я встречал в своей жизни! - подавая холодную банку Капустину, сказал Веселовский. - Бери пиво и больше никому не плачься, что тебя твой подчиненный не уважает...

- И считает пендюком, - закончил Капустин, открывая банку. - Только вспомни, что все диверсанты всегда тащили, тащат и будут тащить к нам мешки отлично напечатанных денег... А ты в курсах, чем занимается отдел в подвале второго яруса? Правильно, тоже фальшивыми денежками! Которые потащат наши диверсанты, как только нам денежку на это спустят. Тьфу! Все это устраивается изнутри, без людских потерь и значительных материально-технических затрат... Бумажка куда основательнее разрушает саму систему... Потащи-ка, такое же количество нулей в золотых слитках, которые сами по себе самый ликвидный товар... Рыбки бы еще к пиву, да? Об чем это я? Да! Заметь, при усатом товарище все социалистическое строительство велось вообще без денег! Ты замечал, что этот кавказский товарищ отчего-то патологически не любил деньги? При нем талоны, карточки, пропуски и допуски имели куда большую ценность...

- И еще облигации трехпроцентного займа, - заржал капитан. - Тут я с тобой согласен. В таком случае, давай с нашими ангелами-малахаями разберемся!

- Из прений можно заключить, Денис, что сары - это не ангелы, т.е. не дохлые праведники с крылышками, а разумные энергетические существа, к тому же очень похожи в чем-то на нас с тобою, - задумчиво продолжил Капустин. - Как и мы с тобой, собственной воли не имеют, в отличие от обычных гражданских лиц. Присяга у них! И мы с тобой, Веселовский, не ради собственного интереса здесь среди ночи вкалываем, а ради этих самых гребаных гражданских, которым, заметь, присягу исполнять не надо! Обидно? Конечно! Вот и некоторые ангелы обиделись, и уже в своем моральном падении возымели свободную волю. Вот кто такие - наши сары! Переродившиеся ангелы, потакающие всему дурному. Войны, раздор для них - время кормежки. Прибавь к этому, что все религиозные сумасшедшие упорно твердят о глубинах вселенского зла... Не называя имени Того, Кого сары решили выпустить на волю...

- Нам с этим, Капустин, надо постараться покончить по одной простой причине, - подытожил капитан. - Ты сколько в органах штаны просиживаешь? Лет ...цать? Признаться, я тоже не прочь посвятить таким образом жизнь служению Отечеству. И хоть я здесь сравнительно недавно, но уже успел привыкнуть к чему? К власти, Капустин! Неограниченной власти. В принципе, меня и довольствие устраивает. Почти устраивает. Самому-то тоже не хочется сдавать влияние и довольствие, всего чего добился, каким-то чудакам с желтыми глазами, а? За здоров живешь? — показал Капустину средний палец Веселовский.

- Не хочется, Денис! - искренне признался Капустин, пожав плечами.

- При этом твои собственные оперативные разработки, свидетельские показания опрошенных ясновидящих, экстрасенсов и прочих ведьм и проституток подтверждают, что искомый объект, то бишь, некая гора, вовсе не у еврейских товарищей, как говорится в свитках Мертвого моря. Это условный объект, это другая гора. Поскольку и время у нас нынче - новое, да и Армагеддон - третий. Где же искать эту горку-то, Капустин?

- А ты, дружок, завтра у меня пирожков возьми и иди ножками прокачивать пендюка Потапенко! - в шутливой форме отдал приказ Капустин. - Выясни все, что ему сообщил некий товарищ Кургузкин про ОЛП N45, который строил железку к какой-то горе. А перед этим - внимательнее изучи папочку, которой ты целый день здесь швыряешься. Убери папку в сейф, когда изучишь. И учти, когда работают с документами - не курят, как паровоз! Весь отдел провонял своим кэмэлом, - повысил голос Капустин.

- Ладно-ладно, квиты, - отмахнулся Веселовский. - Я это к чему?

- Да, к чему это ты здесь кривляшься? - все еще довольно резко спросил Капустин.

- Да к тому, что транспорт какой-то нужен, чтобы привратников туда доставить. Они же обычные люди! Самолетом дорого... Да и самолеты до сибирских железок нынче не летают. Привратникам надо идти по следу до места, которое точно знают только сары. Думаю, сары нынче явно не последние людишки по их нынешним ксивам и легендам...

- Знаешь, как у нас еще в совке чужих шпиков контролировали? - заметил Капустин. - Им нарочно транспорт к месту встреч и диверсий организовывали. После этого оставалось только проследить, чтобы продажная шкура с поезда не сдриснула. Сидит такая калоша, радуется, что билетик урвать довелось, а сама в вагоне - как в мышеловке. Думаю, сары нынче тоже догадаются такое на российских просторах учудить!

- Они непременно захотят держать этих трех под контролем. Знать бы как, да? У поезда расписание имеется, его держит под контролем система. А эти захотят все контролировать сами... Как они могут на железной дороге уйти от контроля системы? - размышлял вслух Веселовский, с удивлением глядя, как майор Капустин вдруг заразительно рассмеялся.

- Вспомнил, Денис, как еще в совке мы почти год ловили одного лоха, который катался в прицепном вагоне! От Калининграда до Тбилиси! От Баку до Владивостока! Никому на хрен не хотелось ставить его в депо на ремонт, как он требовал, поэтому его спокойно цепляли, чтобы повесить на других проблемы с ремонтом вагона. Мы его год отследить не могли, а такого бардака, как нынче, в совке, извини, не было!

- Капустин! Ты - самое ценное, что имеется в нашем секретном учреждении! Это точно должен быть прицепной вагон! - восторженно выдохнул Веселовский. - Беру свои придирки обратно. На хрен тебе компьютер, если у тебя башка как ноутбук? И зачем тебе английский, если ты в совершенстве владеешь русским матерным?

- Заткнись уже, а? Пива еще принеси, - ответил Капустин. Открыв новую ба